Когда овцы станут волками

Но не может произнести ни слова. Только сжимает заледеневший кулак в провале кармана пальто.

– Попридержал бы ты язык свой, – говорит Денисов. – Ее убили.

– Туда ей и дорога, – жирная отвратительная губа раздувается парусом. – Из-за этого пришли? Спросить, не знаю я чего? – стул еле выдерживает жирную спину. – А сколько вам платят? За вашу мусорскую работёнку? А? Хотя бы на шлюх хватает? Только одного не понимаю. Вы же… Вас же столько, сука, развелось. И. Почему нариков только больше становится? Что вы там делаете? В своих отделах? В жопы, что ли, друг друга сношаете? Почему не работаете?

Денисов пододвигается к нему.

– Лишь бы что ляпнуть, а? – говорит. – За собой бы лучше следил. Свинья. Нахрена синтетику жрешь?

– Всяко лучше белка, и, – осекается, не выдерживает денисовского взгляда. – Но, знаете, я вам все равно ничего не скажу. Не знаю потому что. Не слушком-то я помню эту стерву, – поворачивается в кресле, пластик натуженно скрипит. – Люда! Люда! Поди сюда, – к барной стойке прибегают расторопные девичьи икры, обтянутые тёмной сеточкой капрона.

 – Вроде как, с тобой она, эта, Васнецова, общалась больше всего… Разговор есть к тебе. У этих товарищей, – внимательные девичьи глазки цвета морской волны прыгают к следователям. – Быстро только. Десять минут у тебя.

Глава 7. Тёплые чувства

Фролов вглядывается в натертое до блеска окно, на котором задом наперед выпирает слово «Брукхайн». Раньше в этих поблекших буквах (их вид напоминает крохотные американские домики) было куда больше смысла.

Четыре года назад они казались тёплыми, обласканные сиянием Лизы… Но теперь. А что теперь? Когда пространство очищено от ее влияния, от ее теплоты, от ее одухотворенности. Что осталось в изгибах погасших линий? Только грязь… грязь, грязь, горькая отстраненность, бесконечная тяжесть, забывчивость… Но, неужели? неужели, эта грязь была и тогда?

Фролов упирается взглядом в ссутуленные плечи официантки… в шею, обсыпанную потускневшими веснушками… Черные волосы собраны в тугой пучок: маятник конского хвоста раскачивается из стороны в сторону.

Девушка приводит следователей к угловому столу. Денисов всматривается в миленькое смазливое личико, покрытое толстым слоем тонального крема. Глаза будто бы неживые, стеклянные, недоверчивые, полу-напуганные. Над верхней губой выпирает крохотная родинка. Левое крыло носа проколото стальной серьгой. Хотя нет, кажется, иной материал… переливается в другой цвет, становится черным, как вакса.