Страсти старухи Кефировой. Повесть

А вы думали, я буду там, в деревне, играть на арфе? или на балалайке? и тем зарабатывать на веревку и мыло? Идея стоять с дудочкой в подземном переходе у вокзала мне еще не приходила в голову – значит, я неплохо живу и на пенсию.

Ахаха, я представила, как играю егерю на мандолине под его окном. У него как раз там скамеечка есть, можно сразу и в бубен подстукивать босоножкой. Или представила, как отпугиваю косматого геолога воем трубы, а то и хрипом саксофона, только он сунется к моему окну. Да если бы я умела играть на саксофоне или арфе, то неужели я была бы нищей старухой Кефировой? И валялась бы я не в тверском мху, а на золотом песочке у моря, в Испании или хотя бы в Болгарии.

Ну или в Анапе. А забавно помечтать, как я играю на скрипке… я люблю нежные мелодии… только запах курятника немного смущает. Но для искусства нет преград, оно и в дворцы, и в курятники проникает!

Ох как бурлит творческое воображение, стихи вот пишу. Пока только короткие, японские, тоскливые, как их беспомощный перед цунами остров.

Нет, я-то в тоску не впадаю, рано еще. А потом будет поздно, вот так я и проскочу. Это правило мне всегда в жизни помогает. Вот стихи.

***

Плачет япона мать.

Старухи высокой в болоте

Рюкзак на осине висит…

***

Холодно стало медведю.

Ласки охота ему.

Вот бы пальнуть ему в задницу.

Про геолога тоже написала, но здесь печатать нельзя. Можно в последнем хоккуйном стихе заменить медведя на геолога, смысл такой же.

Боюсь, некогда будет на болото ходить – выдеру перо из петуха и буду в курятнике строчить поэму о бесстрашной Любане.

Кровью! Куриной, конечно – своей-то у меня уже мало осталось, лет на двадцать только.

…Там, в моей глухомани, будет еще не сильно широкая река Цна с торфяным дном и бурой водой. И в ней водится сом и щука, окунь и всякая серебристая мелочь. Я нацелилась на окуня. И заснула.

Гл. 2. Путь к деревне

Сушатся мелкие окуньки

На ветках ивы… Какая прохлада!

Рыбачьи хижины на берегу.

Японский поэт БАСЁ (1644—1694). Перевод Веры Марковой

Если вы, дорогие мои, уже видите меня с горячей сковородкой, на которой шкворчит зажаренный с золотистой корочкой в подсолнечном маслице, в колечках репчатого, сладкого, упревшего лука жирный окунь, то вы очень торопитесь. До этого окуня еще далеко. Утешу вас тем, что он был, хотя и не очень жирный – все же не карась. И огорчу тем, что он уже давно съеден. А кем съеден, потом расскажу.