Плоды свободы

«Значит, надолго мы тут не задержимся», – догадалась Джона, которая и не собиралась пользоваться диллайнскими тряпками. Пусть лучше платье на ней само истлеет, чем касаться телом холодного полотна, отчетливо воняющего паленым пером. Признаться честно, шуриа не знала, сколько дней она сможет вынести общество эсмондов. Джону словно положили на огромную свалявшуюся перину и сверху накрыли такой же периной. Колдуны все же люди иной породы, чем обычные диллайн. Одержимость эсмондов сродни содержимому вулкана – расплавленному докрасна, жидкому камню, она испепеляет и душит заживо.

– Вам бы ноги отсюда делать, миледи, – прошептал капрал, когда они остались одни. – Еще неведомо, что они с вами сотворить задумали, маги энти гребаные. А я уж как-нибудь отобьюсь.

– Задумали, само собой, – согласилась Джона. – Хотят заманить в ловушку Идгарда или Аластара. Или обоих сразу.

– И чего теперь делать?

– А ничего, – с деланой беззаботностью отмахнулась шурианка. – Аластару не до меня, а если Идгард наполовину такой, как его отец, то он ни за что не поддастся на шантаж.

Идгард – диллайн, он живет разумом, а не чувствами.

– Докторишка, небось, тоже в курсе, сам диллайнского рода. Опасный он, гад.

Священная Невеста наматывала круги вокруг обеденного стола, не в силах остановиться. Перья, везде проклятые невидимые перья! Щекочут тело, лезут в рот, глаза и уши, и душат, душат, душат…

Опасный, опасный, опасный… Форхерд Сид не просто опасный, он – безумный. Тронутый, помешанный, чокнутый, называйте как угодно, сути это не меняет.

Бывший эсмонд горит в пламени своей единственной страсти, и в Этенхари его одержимость только усилится.

Здесь, в каливе, магия Предвечного оставила неизгладимый след на каждой вещи. И память стульев, столов, кроватей, комодов хранит в себе часть духа поколений колдунов, исполненных магии Предвечного, одержимых Верой, готовых на все ради Силы. Для шуриа это почти больно.

– Выздоравливай, Кэйррон, выздоравливай поскорее, – приговаривала Джона, невольно вытирая щеки от незримого пуха.

 – Вставай на ноги, и сбежим отсюда, иначе я в этом старом курятнике с ума сойду.

– Я постараюсь, ваша милость, – честно пообещал капрал.

Грэйн

Пограничная будка опустела, покосилась и обгорела. От полосатого шлагбаума, еще недавно символизировавшего неприкосновенность файристянских границ, остался лишь сиротливо обломанный столбик да обрывок веревки. Солдат, к слову, тоже было не видно. Ни живых, ни мертвых.