Солнце моё в белой панаме

Но для Стаса окружающая картинка существовала в другом измерении: толпа словно расступилась, стала пестрым, колыхающимся, жужжащим фоном, на котором яркой бабочкой выделялась Вероника. Ее лицо с большими, широко расставленными и почему-то грустными глазами маячило перед Стасом, не исчезая из воображения даже в столовой, куда он пришел вместе с остальными.

– Э! Я, кажется, к тебе обращаюсь, – сердился Дэн, дергая Стаса за рукав. – Первое будешь?

– Первое? Какое первое? – переспросил Стас и тряхнул головой.

– Ему лучше сразу два вторых, – ерничал Фунтиков, намекая на старый скабрезный анекдот, коими его голова была набита до отказа.

Жандарев громко захохотал. На них оглядывались, показывали пальцем. Дежурный преподаватель Эрна Витальевна, или попросту Серна, оставив в покое пятиклашек, устремилась к источнику беспорядка.

– Жандарев, тебя не учили подобающе вести себя в общественных местах? А ты, Фунтиков, снова-здорово? Опять выговор захотел?

– А чо я? Я ни чо, – заныл с фальшивым смирением Фунтиков.

 – Мы Сер… Ой, Эрна Витальевна, просто шутили. А Леха не удержался, заржал… Ой, то есть громко рассмеялся. Вот и все, собственно.

– Собственно! – передразнила учительница. – Словечек нахватался, а ума не прибавилось. Каким был скоморохом в восьмом классе, таким и остался. Быстро садитесь за стол, и чтобы ни звука. Поняли?

Ребята схватили подносы и пошли в дальний угол у окна, на свое излюбленное место.

Стас поднял глаза и едва не выронил поднос: в дверях столовой показалась она – девочка-принцесса. Рядом шла Аня Маширенко и что-то говорила, делая округлые жесты рукой.

Сделав над собой усилие, Стас внешне спокойно сел за стол, взял вилку, но, как оказалось, аппетит полностью пропал. Он давился котлетой, вполуха слушая нескончаемые байки Фунтикова. Ребята сдержанно посмеивались, чувствуя на себе неусыпный взор Серны.

Стас лишь один раз, как бы случайно, повернулся в сторону Вероники, оказавшейся за одним столом с Диком, и больше старался не смотреть.

Сердце все время напоминало о себе тягучей, но не физической, а душевной болью. Хотелось прижать к груди ладонь, чтобы унять боль, но приходилось контролировать себя и, что самое противное, участвовать в общей болтовне.

– Сечешь, Дэн? – размахивая вилкой с нанизанной на нее котлетой, возмущался Фунтиков.