Дважды войдя в одну воду

 – Тебе какие фрукты можно? – возвращая себе силу, как коготками, упиралось оно в Светкину душу своим вниманием.

Не больно упиралось, Светке даже приятно было. Не так от коготков, как от внимания.

– Да я просто так сказала, – окончательно вернув своей натуре легкость, добродушно ответила Светка, прекрасно зная, что все свои небольшие сбережения он истратил на вчерашнюю вечеринку. Замявшись, она все же добавила: – Я цветы твои в банку поставила. Они пахнут так здорово. Всем нравится, – тихо обронила она с горьковатым привкусом вины.

Казалось бы, куда уж больше? Ан нет! Обласканное Светкиными словами, его чувство собственного достоинства, тотчас забыв о кошачьих повадках, вспомнило о своей птичьей натуре и залилось соловьиными трелями.

– Дюймовочка, я люблю тебя, – еле слышно пропел он в трубку.

В ответ ему донеслось такое же тихое и невыразимо прекрасное:

– Я тебя тоже…

Ну, что такого прекрасного было в этих коротких словах? Это уму непонятно было. А душа-то все понимала и, наполнившись до краев прекрасной мелодией любви, отключилась.

Отключилась и опустилась с заоблачной высоты на грешную землю.

Спрятав мобильник, Андрей оглянулся, не слышал ли кто-нибудь его воркования. Друзья и без того поддевали его, называя влюбленным пингвином. Это Светкина душа, поющая в унисон с его душой, правильно все понимала. Но стоило ему мысленно попытаться влиться в привычный ритм их тусовки, как он сам себе стал казаться глупым влюбленным пингвином. Как ни странно, за весь день он так ни разу не попытался представить себя лишь в роли будущего отца.

5

Не спеша он направился к дому, собираясь войти в подъезд с черного хода. Как шутили сами жильцы, здание, в котором они вели «коммунальный образ жизни», было построено еще при царе Горохе. Если и не при Горохе, так при царском режиме, точно. И имелось у него два входа. Парадный – для господ, черный – для слуг.

Революция, как известно, всех уравняла, сделав из тех, кто был ничем, какого-то загадочного «всем».

Вряд ли кто-нибудь из жильцов послереволюционного времени пытался разгадать смысл этого слова, довольствуясь уж тем, что мог жить в комнатах, где раньше жили господа, и входить с какого угодно входа: с парадного и с черного. Так как времена были трудные, жильцам было не до подобных размышлений. К тому же для этого нового типа «господ», живущих не намного лучше бывших господских слуг, быстро придумали новое название – товарищи. Но, опять же, времена были трудные.