Черно-серый

Дико неприятны Собакину были и такие вещи как, к примеру, пепел в тарелке, а не в пепельнице, неаккуратность в одежде, когда люди нагло врываются в личное пространство и многое другое. То, к чему был приучен с детства. Тогда же, от чего-то на гадкое, как всегда думалось, поведение прислуги, ему было чхать.

Он протянул ей фотокарточку. Старушка с изумлением поглядела на Собакина. Абсолютно трезв, к тому же уж очень спокоен. Что новое появилось в мире грехов, приводящее к такому состоянию? Ей не знать.

Осталось выждать указаний, а пока в сморщенных, похожих на сушеный виноград, руках, она трепетно держала картинку, читала текст.

Кажется, Собакин не до конца знал, как правильно выразить свои мысли. Облокотившись на спинку стула, загадочно посмотрел на горничную. Та, конечно, в полном недоумении.

– Ну-с, когда помру, передай кому-нибудь, – ждал реакции «Фроси», хотя и говорил достаточно неоднозначные вещи.

Ефросинье Павловне было совершенно неясно, почему он решил заняться этим именно в ту пору, от чего текст такой маленький и бессмысленный.

Это абсолютно не похоже на предсмертную записку. На секунду промелькнула мысль, что тот вновь издевается над ней. В сердцах вскрикнула «мерзавец!», при том не теряя спокойного лица.

– Кому? – хотя ей все ж было интересно как развернет ответ Собакин. Такие вопросы не стоило задавать учитывая его вспыльчивость, но прислуга решилась.

– Кто опомнится, тому и дай, – сам того не замечая, повысил тон. – Сейчас чего мне ждать и гадать? Кто умер, кто уехал, а кто просто ушел.

Очевидно, старушку совершенно сбивала с ног некая инфантильность ее работодателя. Чуть чего, сразу в печаль и тоску! Думалось ей, коли деньги есть – нечего плакаться. А тут из-за какой-то чепухи о смерти говорит. Она не сравнивала его мизерные проблемы, с теми, какие ныне у людей. Тем не менее, каждому свое. И что мудрёного, ей не было жаль хозяина, сама при первой возможности бы удушила.

Нилу же внимание прислуги было не нужно.

Он желал чего-то более масштабного, представлял как врачи достают его тело из кровавой ванны, а потом все близкие вместе собираются у больничной койки со словами «вот, а мы ценили!», проливая горькие слезы. Это очень наивно и по-детски о таком мечтать, в особенности, когда идет война. Многие теряют голову на сей счет, но до большего доходят далеко не все. Самому же Собакину не казалось, что лишнего думает. Эта идея виделась больно красивой.