Маленький бриллиант и большое преступление

Мне стало страшно, вспомнился Франкенштейн (это недавнее кошмарное "изобретение" Мери Шелли), я поделился своими опасениями с Холмсом: "Да минует меня чаша сия! Отпустите на свободу!"

– Что за девичья робость? – бесцеремонно успокоил Холмс. – Вы боитесь за свою честь? – Глаза сыщика прищурились, превратившись в щёлочки. – Или воспитание не позволяет вам подслушивать частных разговоров?

Я задумался, что из вышеперечисленного меня беспокоит сильнее всего, однако ответить не пришлось: Холмс развернул мою голову боком, крутанул какую-то рукоять под стулом (о назначении этого поступка я не имею ни малейшего представления) и всунул мне в ухо мундштук.

– Прислушивайтесь! – сказал таким тоном, каким дирижер велит оркестру взять первые ноты.

Первое мгновение меня неприятно нервировал холод мундштука, посему я внутренне напрягся, акцентируя своё восприятие на этом досадном моменте. Потом… потом окружающий мир полетел кувырком.

Волею могучего волшебника я будто бы оказался в оперном театре непосредственно перед постановкой.

Занавес был раздвинут, жизнь на сцене кипела, притом жизнь не парадная (премьерная), а самая настоящая живая: рабочие поправляли декорации, режиссёр волновался и "накладывал последние штрихи" – репетировал с актрисой и статистом. Позади актёры уронили колонну, кто-то вскрикнул и выразился нецензурно. Чуть впереди и внизу, в оркестровой яме, музыканты настраивали инструменты, один из них икнул – я слышал это отчётливо.

Мир расширялся с каждой минутой. Театр уже не был театром, он превратился во вселенную.

Где-то сбоку перешептывались молоденькие дамочки. Поддатый джентльмен на повышенных тонах испрашивал разрешенья проникнуть в буфет, по мостовой цокали копыта, кричал газетчики… и… всё это многообразие звуков шевелилось, булькало и проникало в меня.

Я заслушался, поражённый яркостью звукового пейзажа. Метафора с театром (удобная в начале) теперь исчезла за ненадобностью. Я понимал, что слушаю Ричмонд – наш живой Ричмонд, и это было… восхитительно! Слеза умиления прокатилась по моей щеке.

Хотелось воскликнуть: "Я люблю вас, люди! Я вас слышу!"

Внезапно, протяжно-булькающий рык привлёк моё внимание. Я невольно напрягся и вслушался всем своим существом.

Этот неприятный всхрап родился где-то на востоке, в самых дальних глубинах Лондона. Поначалу тихий он сразу показался мне опасным.

Набирая мощь лавины, звук устремился на нас. Он мчался по улицам, свирепел, сметая прохожих и взламывая мостовую.