Ангел Z. Повесть неотправленных голосовых

Не менялся и стиль – сообщения лишь слегка подредактированы, в той степени, в которой следует редактировать устную речь, перенося ее на бумагу, ни больше и ни меньше.

* * *

– Давай обнимемся!

Эту фразочку я буду помнить до своих последних минут. Не было дня с нашего расставания, Даша Спицына, когда бы я не вспоминал этот фантастический пассаж.

Чего в нем было больше? Абсолютного непонимания другого человека? Что он может страдать, что у него могут быть чувства? Или ты полагала, что чувства в этом мире бывают только у ангелов, а обычные люди – не более чем массовка, декорации к блестящему бенефису.

И потому если ангел что-то решил, смертные должны лишь смиренно соглашаться и радостно кивать.

Ты произнесла эту фразочку с дурацкой улыбкой буквально через несколько часов после того, как объявила о своем уходе. Когда сказала, что больше не любишь. Разлюбила. «Не знаю, почему. Быт заел, наверное», – великодушно объяснила ты, не зная, куда спрятать взгляд.

Настолько примитивная и грубая отговорка, что я просто оторопел. Бросить это вот пренебрежительное «быт заел» человеку, с которым ты эти два года делила не только постель – все горести и радости бренного существования. С которым переезжала из города в город, с одного проекта на другой, шла по жизни, держась за руки и сцепив пальцы – до боли, до судорог, до полного единения. Кому ты признавалась в любви, когда вы часами наговаривали и наговаривали друг другу нежные слова.

Сплетали их в затейливый узор, чтобы, в конце концов, утонуть в глазах друг друга, впиться губами, слиться телами. Раствориться друг в друге и улететь в открытый космос, широко распахнутый только для вас двоих.

Быт заел. Я был настолько ошарашен, что не нашелся, что тебе ответить, Даша Спицына.

Ты сказала мне в тот осенний день, что ты уходишь, тебя ждет новый этап твоей жизни. Прямо сейчас. Что тебе пора.

Я же остаюсь в прошлом вместе с пройденным этапом. Ты приняла решение. «Это же все равно когда-нибудь должно было произойти, правда?»

Несколько часов я сидел совершенно раздавленный, ошалевший. Думал о том, как мне жить дальше. Это были даже не мысли, скорее болезненное физическое ощущение, словно только что у нас была одна кровеносная система на двоих – на два тела, а теперь половину этого двуединого тела оторвали.