Джон Кипящий Котелок

Видно было, что и Грешаму от этого не по себе, – он выглядел мрачнее тучи.

Глава 7

Смирение рождает ненависть

Некоторое время мы брели молча, но потом Питер тихонько проговорил:

– Не прав Кеньон. Ох, не прав! – Эта рассудительная фраза прозвучала сильнее любого проклятия, словно приговор, вынесенный Тому Кеньону двенадцатью присяжными. Затем Грешам обратился ко мне: – Ну что, Шерберн? Сделаешь, как он хочет?

Я посмотрел на него с кислой миной. Однако предстоящее испытание каким-то непостижимым образом меня прельщало.

Ведь раньше я ни перед кем бы так не унизился – тем более на глазах у целой толпы. Но на всякий случай посетовал:

– Это не так-то просто.

– Конечно, – согласился Грешам. – На такое у нас еще никто не отваживался.

– Ведь все подумают, что я наложил в штаны!

– Да, – признал он, – не исключено.

Его прямота задела меня. Я надеялся, что он хотя бы попробует меня разубедить.

– Тогда на кой черт мне это делать! Что я с этого буду иметь?

– Ничего, – пояснил Грешам.

 – В глазах посторонних ты этим мало что приобретаешь, а Кеньону, наверное, хватит глупости еще и презирать тебя за это. Но вот наедине с самим собой ты, может быть, останешься в выигрыше.

– В каком это смысле?

– Тебе будет чем гордиться – что само по себе немало!

Это было для меня открытием, но я продолжал ерепениться:

– Понимаю, что поступил нехорошо, ударив его вот так, без предупреждения.

Но извиняться у всех на виду…

– Кеньон будет ждать тебя в восемь. У тебя еще есть время передумать!

Тут меня прорвало:

– Вот что, Грешам! Я так сделаю только по той причине, что тебе это кажется правильным. Не побоюсь сказать, что еще не встречал джентльмена достойней тебя, а уж побродил я по свету порядочно! Ты сказал, что так надо, значит, так тому и быть. А уж что из этого выйдет – посмотрим!

Питер глянул на меня и кивнул:

– Что ж, я польщен.

Такой комплимент сделан мне впервые. Надеюсь, Шерберн, что дело не кончится для тебя плохо.

Последняя фраза прозвучала как сигнал к расставанию. Я попрощался и пошел переваривать мои заботы в одиночестве. Занятие это было не из приятных, и в конце концов я решил: если кто-то смерит меня презрительным взглядом или ухмыльнется, когда буду приносить Кеньону мои извинения, – тут же выхвачу револьверы и полью их всех свинцом из обоих стволов.