Три обезьяны

Справедливость вперемешку с гордостью заиграли в нем, и Ярослав пришел признаваться в отцовстве.

Разговор длился долго. В Ярика бросались обвинениями в духе: «Мыслишь не тем органом», «Алкоголик» и так далее. В ответ летели не менее серьезные одобрительные кивки и стыдливая краснота на щеках, которая безуспешно охлаждалось ледяными ладонями.

На фоне смертельного предательства, Марьяна так сильно прониклась к Ярославу за совершенный им поступок настоящего джентльмена, что решила оставить ребенка: «Если мой сын будет хоть наполовину такой же, как он, то хотя бы за одну девушку в мире я буду спокойна».

От переизбытка наивности Екатерине Васильевне, маме Марьяны, стало дурно. Упав в кресло, она обмахивала себя ладошкой, затем взятым с вырезанного вручную столика журналом, а после – краем шелкового халата. Когда и этого оказалось мало, она перешла к водным процедурам, начав вливать в себя виски. Дмитрий Арсеньевич поступил проще, сразу налив себе и сев рядом в кожаный офисный стул. Главной проблемой стала не столько фраза их дочери и даже не ее внезапное желание, а мысль, что она уже третья по линии матери, кто забеременел в шестнадцать.

– Проклятье? – в порыве отчаянного бреда предположила Екатерина Васильевна.

– Бесформенная тупость, – сохраняя хладнокровие, ответил Дмитрий Арсеньевич.

Они выпроводили молодого отца и почти целую неделю молчали, роняя только дежурные фразы о готовке ужина или необходимости похода в школу. Им хотелось дать Марьяне подумать самой, но когда в следующую среду ее мнение нисколько не изменилась, а даже напротив, закрепилось, они с неохотой дали добро на роды.

«Мы ее все равно не переубедим, а делать аборт во сне сто процентов никто не захочет», – уверял отец. «У меня захотят!» – настаивала мама. Марьяна подслушивала их спор через стенку, лежа в кровати, нервно сжимая подушку и поглаживая живот.

Конфликт разрешился. Ребенку быть! Как и свадьбе с кучей гостей. Если делать новую семью, то так, чтобы толщина общей радости придавила все неудобные вопросы.

На празднике неприятным черным пятном являлась Любовь. Отчасти из-за подозрений о новом титуле «Прабабушка», отчасти из-за того, что она всегда была злой и недовольной. К ее столику официанты старались подходить со спины. На вытянутой руке быстро оставляли бокал с шампанским и сматывались. О ребенке ей хотели сообщить лишь спустя какое-то время, и всеми способами постарались скрыть живот невесты за пышным свадебным платьем.

Не учли только одного.