Третья сторона

Арина выходит из супермаркета – пухлая, уютная женщина средних лет с немного беспомощными, как у всех близоруких людей, глазами, густыми каштановыми волосами, небрежно скрученными на затылке, в тёплой зелёной кофте и новенькой, колом стоящей джинсовой юбке из «Маркса и Сепнсера». В кошёлке у неё продукты, в кармане кофты – две упаковки жевательной резинки, на устах мечтательная улыбка, а в сердце – ослепительная, леденящая кожу и душу тьма, как всегда.

Как всегда перед битвой.

* * *

Семён Аркадьевич молча мотает головой.

Потом закрывает лицо руками. Издаёт тяжёлый протяжный стон, который, по его замыслу, соответствует повелительному наклонению нецензурного синонима глагола «отстань», но звучит гораздо убедительней.

Стефана, впрочем, этим не проймёшь.

– Знаю, что хреново, – говорит он. – Но без тебя ребята не справятся. А замены тебе пока нет.

– Сдохну я скоро, – глухо, не отнимая рук от лица, говорит Семён Аркадьевич.

– Знаю, – кивает Стефан. – Вот тогда и отдохнёшь. Кому другому не стал бы такое говорить, но тебе можно.

После такой тяжёлой работы каждому положен отпуск. И я лично позабочусь, чтобы ты остался доволен.

– Раньше ты мне ничего такого не обещал.

– Ну так раньше было рано. А теперь самое время поговорить начистоту. А то, чего доброго, заиграешься в бедного больного, поверишь, будто «сдохнуть» это и правда что-то плохое. Эй, неужели ты думал, что я тебя брошу в такой момент?

Семён Аркадьевич утвердительно опускает веки. Дескать, а что ещё мне было думать.

– Ничего, – улыбается Стефан. – Я на тебя не в обиде. Скорее наоборот. Ты, наверное, единственный, кто никогда даже втайне от самого себя не ждал никакой награды, но всё равно неизменно приходил на помощь. Ты крут.

– Да не то чтобы, – почти беззвучно говорит Семён Аркадьевич. – Просто я очень любил эти сны. Кроме них, у меня, считай, ничего стоящего в жизни и не было.

– Понимаю, – отвечает Стефан. – Но мало ли, как оно складывалось раньше. Всё только начинается. Считай, ты сейчас птенец, которому предстоит вылупиться из яйца.

Правда. Впрочем, не хочешь, не верь, всё равно вылупишься, куда денешься. Люблю тебя бесконечно.

Палата открыта нараспашку, поэтому Семён Аркадьевич видит, как его посетитель удаляется по длинному больничному коридору, в самом конце которого белая дверь, ведущая к лифтам. Больше всего на свете он сейчас хотел бы прогуляться по этому маршруту – не на каталке, сам. Но это, будем честны, вряд ли получится.