Ржавые земли

Ева быстро перекрестилась и выскользнула в коридор.

* * *

Они стояли на срезе одной из верхних палуб.

Песчаная буря пошла на убыль, но, похоже, свистопляска не закончится до следующего утра. Выл ветер в металлических снастях чужого корабля, стремительно неслись низкие тучи. Размытое пятно, за которым скрывалось солнце, нехотя ползло по небосклону, роняя сквозь редкие разрывы в муаровой завесе пугливые лучи. На севере горизонт не был виден, зато на юге картина была более радостной…

Хлыстов показал Еве то, что осталось от его мешка: лямку, с которой свисали изодранные лохмотья.

На ткани темнели пятна бурой слизи.

Ева кивнула. Присела за щитом выгнутого фальшборта.

Чего тут не понять? Она и без того едва-едва переставляет ноги, а теперь, когда припасы потеряны… Не выжить. И раньше ей доставались крохи, а сейчас и того нет.

Хлыстов же думал о своем.

Он перешел бы через пустошь. Кое-как, на пределе, вывалив язык… Но – сам. Без медлительной, страдающей от голода и жажды обузы за плечами.

Он дотянул бы до корабля людей, затерянного среди песков, и начал бы всё сначала. Обустроил бы себе логово и стал бы стаскивать туда всё, что отыщет в пустоши – припасы, утварь, оружие. Но сам, сам, только сам…

Ева сидела на корточках. Запрокинув голову, она глядела, как покачиваются верхушки серебристых мачт.

Хлыстов вытянул из-за голенища сапога финский нож. Вытер лезвие о штанину в порыве необязательного чистоплюйства. Подошел к пленнице вплотную.

Ева вздрогнула и часто-часто заморгала; ее маленький подбородок мелко задрожал, на губах замерли уже излишние слова.

– Убери волосы.

Баронесса подчинилась. Стряхнула слезы и вдруг с вызовом поглядела на палача. Карие глаза холодно блеснули из-под нахмуренных бровей.

– Ты уверен, что поступаешь справедливо?

– А как же…

– Какой же ты… Петруша…

У нее такая тонкая шея… Тростинка, а не шея. Тростинка на ветру.

«Паучок» вяло трепыхался в глубине грудной клетки.

Колючий ветер еще не успел отрезвить мохнатого подселенца, и лапки с острыми крючками когтей бессмысленно подергивали паутинки нервных путей. «Паучку» было безразлично, чем питается его двуногий носитель, – «паучок» был способен даже болотную тину превратить в питательную для них обоих гадость. А вот Ванька Хлыст человечиной брезговал. И по доброй воле не стал бы оборачиваться крысой-человеком.

Он выглянул из-за фальшборта.