Путь с войны

Как это он, опьяненный победой и спиртом, растаявший от ностальгии, придумал идти до дома? Надо же соображать! Безрассудная вспышка сулила проблемы. И вернуться бы в часть, сказать: «Загулял». Получить наказание может, и всё! Но… Ведь самовлюбленно и гордо встал в позу: «Я свое дело сделал, прощайте. Ждут меня вершины Уч-Сумера».

«Не дурил бы ты, земляк», – злой хохоток Кириллова.

Я не дурю. Я – вольный. У меня на родине звери рыскают, птицы летают, а в ногу никто маршировать не хочет. Цитату из классики не понял никто.

Реальные русские люди к русской литературе относятся также примерно, как граждане Атлантиды к греческим текстам Платона.

И так хотелось нормальной жизни! Нормальная – для всех разная, для Ырысту – своя. Здесь – не свое. Пушки, танки, трупы, города, как вообще можно жить в городах? Только по нужде, как звери в зоопарке. Техника лишняя, тучи людей – мошкара, шум, убивающий размышления. Нет, идеал Ырысту – возвышенное отшельничество, уединение на краешке неба. Жизнь слишком короткая, надо быть там, где тебе лучше.

Чего ждать? Вся жизнь в ожидании, и умрешь старой девой. Война завершилась, нужно домой.

Ушел. Ушел и ушел, пусть будет, как будет. Вырваться и скрыться, все забыть. И никому не рассказывать. И сыновьям наказать…что-нибудь. Не рассказывать же им, что отец – убийца, на какое-то время вошедший во вкус. Да, защита! Да, приказ! Немцы сами виноваты, что напали – да! Хорошо артиллеристу – дыщ! Он не видит. Летчик бомбы бросил – буммм! Еще лучше. А когда ты видишь лица их в оптический прицел… И ты прав! Понимаешь, что прав, что правда на твоей стороне! Но вот лицо горит – не от стыда, а от горечи.

Будто бы рожей в костер. Не сам – толкнули. Отомстил. Но пригорел. Война – это рожей в костер. Выжили. Победили. Паршивое послевкусие.

Тихо как… непривычно. Попрятались все. Надо снова привыкать к тишине.

Уав! Уав! Ырысту вздрогнул лай. Рядом. Собака. Уау! Неожиданно.

И раскатился звук, звук знакомый,

Бардин услышал удар по натянутой шкуре.

Бубен заухал, запел. Пространство треснуло, проступили миражи, Ырысту на вершине, у черного камня, вокруг гряда заснеженных гор. Шаманский бубен, перья на шапке и скрип. Внизу разрывает долину бурный поток, грохочущий по крупным камням, бурлящий у берегов, скачущий по порогам. Камень-алтарь, усопший шаман, бляхи на халате и гул. И скрежет. И рев.

Мгновение. Доли секунды.

Воздух замутнел, закружился, запенился, как молоко на огне. Проступило.