Невыносимый

В рассказах Прохора о его жизни и друзьях, наполненных сочными и парадоксальными характеристиками, угадывались живость ума и здравый смысл, разумеется, с поправкой на возраст. Общение с ним меня неожиданно позабавило, даром, что обоюдная разница в возрасте превышала тридцать лет.

– Мы – «невозможные» – собираемся в «Парадигме», там у нас штаб-квартира. Мальчишки все у нас такие креативные, умом горбатые, в общем, весело живём…

– А почему «невозможные»?

– Мамка моя так нас называет. Невозможный, говорит, ты, Прохор.

А ещё она называет меня отщепенец – это отколотая щепа.

– Экий ты филолог, Проша.

– Я словарь Ожегова в туалете читаю.

Вот так посмеиваясь, мы и болтали. Затем мальчишка неожиданно вернулся к недавним событиям:

– А вы, дядя Глеб, не убили этого дядьку с ножиком?

– Думаю, нет. Убиваю я обычно иначе.

– Да? – глаза Прохора округлились, он явно не знал как воспринимать мои слова. – А что надо делать, чтобы вырасти таким, как вы?

– Хорошо учиться в школе, Проша, затем получить высшее образование и кушать больше манной каши.

– И рыбьего жира пить… ну да, вы говорили!

Расстались мы почти друзьями, пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Прохор долго смотрел мне вслед, я же делал вид, будто не заметил этого. Мальчишка, конечно, остался под сильным впечатлением всего случившегося, хотя я, понятное дело, отнёсся к инциденту совсем не так, как он.

Возле дома я купил пару бутылок пива и поднявшись на свой семнадцатый этаж, выпил одну из них, усевшись на лоджии.

Город затихал, уходил в ясную белую ночь, в которой громадными светящимися кораблями плыли высотные дома на Поклонной горе и в Коломягах. Со своего места я мог отлично видеть далёкий купол Исаакия, шпиль Адмиралтейства и изукрашенную разноцветными гирляндами вышку телебашни. Думал я о Надежде и её сыне, о том странном жизненном жребии, что предопределил мою неудачную семейную жизнь и последующее одиночество. Думал, разумеется, и о другом мальчишке, с которым столь неожиданно довелось познакомиться сегодня. Таким же живым и непосредственным мог бы быть мой собственный сын, если бы распорядилась жизнь немного по-другому и не встретил бы я на своём пути роковую женщину, пустившую меня под откос, точно вражеский бронепоезд.

Впрочем, жалеть самого себя – дело непродуктивное и совершенно бессмысленное. Отправился я спать с твёрдой уверенностью, что никогда более не придётся мне повстречаться с восьмилетним Прошей.