Дитя платонической любви

 – Пузырь, говоришь… В общем так, мамашу эту языками не трепать! Тему не тревожить! Тьфу ты, черт! Мамашу не тревожить, тему языками не трепать! Все! Иди работай! Ишь ты, анатом! Пузырь он у меня в мозжечке обнаружил! Чего стоишь?! Работай!

– Ага, работай! А ребенок моим считаться будет?

Дуся быком смотрел на главврача и прерывисто дышал. Главный не знал, что ответить. Честно говоря, он с самого начала сомневался, что ребеночек чистокровно Филин. Но и просто так согласиться…

– Так чье дитё? – чуть не бил ногой пол гневный санитар.

И тут главный нашелся.

– Пока в роддоме не появятся новые носилки, ребенок будет считаться… Филиной!

– Давайте лучше Беликовой ее запишем, и мне хорошо, и вам не… – пошел на мировую Дуся.

– Нет уж! Мамочка сказала Филина, значит, так и будет! И нечего женщине нервы трепать, а то и она нам арии голосить начнет! Все! Иди работай.

Дуся вышел из кабинета главврача взъерошенный, с трясущимся ртом и шальными глазами.

– С прибавлением вас, Евдоким Петрович, – немедленно высунулась из кабинета вредная медсестра Танечка.

 – А мы доченьку вашу уже видели! Вся такая пузатенькая, лысенькая, глазки заплывшие, и рот постоянно на сторону кривит – титьку ищет, ну вылитый вы! Я думаю, ее тоже Дусей можно назвать!

Дуся долго-долго на нее смотрел, потом по-лисьи оскалился и приторным голоском заговорил:

– Танечка, голубушка, а откуда вы узнали, что это я – тот счастливый папаша?

– Здрасте, откуда узнали! У вашей дамы же Юлька все данные записывала! И Людмила Ивановна еще, когда принимала.

А ваша жена так и продиктовала, – вытаращила глаза Танечка.

– А как ее зовут-то, жену мою?

– Ну так… Радько же! Ирина Алексеевна. Мы еще с девчонками думали – надо же, вы такой старый, а жену…

Девчонка ни черта не соображала в мужском возрасте. Дуся взвился:

– Какой я старый?! Мне всего тридцать шесть!!! Тридцать шесть!

– Ну! А ей двадцать, – растерянно моргала Танечка.

– Ясно… – дернул к лестнице Дуся.

– Подождите! А когда вы нам будете за дочку шампанское ставить? – завиляла бедрами бесстыдница медсестра.

– Когда родится! – рыкнул Филин и понесся к Юле.

Юленька Сидоренко сидела на третьем этаже и с грустью пялилась в огромное зеркало перед столом. Это она специально притащила такое из дома, чтобы всегда себя лицезреть. Каждую смену оно радовало ее, Юленька была хороша! Но вот сегодня настроение куда-то провалилось и никак не может подняться.