Под каблуком у синего ботинка

До сих пор он сидел молча и только таращился на красивые балконы, где изредка мелькали полуодетые фигурки.

– Аня? Ах, Аня! Так она… даже не знаю, может завтра, может, чуть позже, – продолжала врать Клавдия Сидоровна. Она почему-то никак не могла сказать этому милому парню, что ее ветреная дочь напрочь отказывается связывать с ним свое будущее. – А ты завтра опять подъезжай. Ты сможешь?

– Так… смогу. Я вообще-то тоже добрый и… славный…

Ах, какой этот парень был замечательный! Это она, Клавдия, коварная женщина, сидит себе в его машине и даже забыла про него, а он так хочет ей понравиться, так хочет привлечь ее внимание! Вот он сидит к ней спиной, и ей даже так видно, что он робеет.

И переживает из-за нее, из-за Клавдии. Давненько уже из-за Клавдии никто не переживал, даже Кака! Казалось бы, прожили тридцать лет, должны уже дышать одной грудью, ан нет. Кака никогда ее не понимал. И не вздыхал вот так, как дышит Жора. И не говорил, что он славный… У Клавдии Сидоровны тихонько закружилась голова, и она вдруг со стыдом вспомнила, что ходила в парикмахерскую лет пятнадцать назад. И платья у нее нового уже лет десять не появлялось. И вес, опять же…

– Мы куда? – снова напомнил о себе Жора.

– Ах, Жорик, отвези меня к мастеру, – проворковала кокетка. – У меня сегодня запись в салоне.

– В какой салон?

– Какой? Ну… Вези в «Афродиту» или, на худой конец, в «Прелестницу».

– Да мне-то все равно, в каком у вас запись?

– Ах, правда… В «Юноне».

Небольшой салон «Юнона» находился рядом с ее домом, и хотя это заведение особым шиком не славилось, зато и расценки здесь были по карману любому желающему. А поскольку сейчас с деньгами была некоторая напряженка, то и хватало только на этот, с позволения сказать, салон. Сначала Клавдии Сидоровне нещадно мочили, трепали и всячески дергали ее многострадальную голову, потом долго щелкали ножницами где-то над ушами и в конце сеанса намазали все волосы бурой краской. Когда почтенная женщина глянула на себя в зеркало, у нее сперло дыхание – из огромного трюмо на нее смотрела пышная особа с маленькой, жалкой головкой, на темечке которой возвышался вызывающий апельсиновый гребень.

– Девочки… Это у меня что еще за восстание на голове?

– Ой, госсыди, ну прям совсем за модой не следят, – фыркнула девица, которая сооружала эдакую красоту. – Прическа – самый шик, называется «Улыбка какаду». Нам теперь все такую заказывают.