Перст судьбы

За аверсами и реверсами сияющего злата видятся мне чьи-то руки и лица, но не лица королей, чеканивших монету. Слышатся голоса. Иногда я различаю слова. Вот этой монетой заплатили за дом. А этой – за убийство. А за эту купили тело первой красавицы города. А этот золотой пошел в уплату за новый доспех. Я сам когда-то расплатился им за нагрудник, а теперь монета вернулась в казну. А потом снова – ко мне.

Глава 2. Ниен в осаде

Я улыбнулся, лежа в постели и вспоминая озадаченное лицо пекаря. Боль в ноге почти что прошла.

Можно было вставать, но я ленился.

Мой выход в город состоялся вчера, а сегодня с утра хорошо бы послать Френа проверить, как разносят хлеб, и дать ему парочку стражников в сопровождение для солидности.

Прорезь окна в моей комнате на восток – и я видел, как бледнеет небо, из черного превращается в грязноватую синеву, на ее фоне обозначается неровный зигзаг Изумрудных холмов, поверх синего растекается желток будущего дня и наконец выкатывается само Жизнетворное Око.

Почти в тот же момент раздаются крики на стене, с лязганьем открываются Южные ворота, и во двор вкатываются телеги.

Ржание лошадей, гомон, стоны. Судя по звукам, четыре повозки с ранеными. Значит, опять вечером был бой и люди Игера пытались прорваться. Слышу голос матушки – спрашивает, много ли тяжелых. То есть тех, кем придется заниматься ей самой.

– Семеро, – отвечает Чер-Ризор, его хриплый, как несмазанное тележное колесо, голос не спутать ни с каким другим.

Он возит раненых уже четвертый месяц, и меня, изувеченного, доставил в замок.

Он – подпевала Джерада и, как Джерад, считает, что я изображаю больного, лишь бы не возвращаться в лагерь на Гадючий перевал. Я стараюсь не встречаться с Ризором – ускользаю от встречи совсем по-детски, прячусь у себя в комнате, пока телеги не разгрузят и Черный Ризор, перекусив на кухне, не уедет назад в лагерь за новой порцией живой изувеченной плоти. Гала, слабенькая магичка, но при всем при том воображающая, что может тягаться с матушкой в умении исцелять, называет раненых «живым мясом». Я тоже – живое мясо и стараюсь к этой мысли привыкать.

Я поднимаю руки, безвольно лежащие поверх льняной простыни, и смотрю на них. Посреди ладоней – черные безобразные наросты, похожие на березовые грибы чаги. Они выросли там, где ладони были пробиты Перстами Судьбы. Нарост мешает сжимать рукоять меча. От «гриба» черная паутина расходится по сосудам – проклятие бессилия навсегда прочерчено к пальцам и запястью.