Отец умер

Я совсем не заметил, как нас окружили несколько человек – среди них были два оператора с камерами, ведущий с микрофоном, та молоденькая, заботливая, разумная девушка. Именно она давала указания шепотом, мимикой и еле заметными жестами. Наверное, ей и принадлежала мысль снимать.

Минут тридцать-сорок я не умолкал, не выпускал руку матери моих детей, периодически смахивающей слезы то со своих глаз, то с моих щек. Лишь я опомнился, съемка сразу закончилась, все участники будто растворились, улетучившись в сторону аппаратной – обрабатывать материал.

С нами осталась лишь женщина продюсер, пытавшаяся узнать, можно ли только снятое включить в передачу.

– А что я там наговорил?

– Ну то, что вы только рассказывали…

– Удивительно – и половину не помню…

– Дорогой, ты очень хорошо говорил, не сомневайся, мы даже плакали… – действительно, я ощущал этот эмоциональный выплеск не только у себя, но и у слушавших…

Наконец появились люди в желтых жилетках, рассаживающие всех по местам. Нас тоже подвели к своим.

И начали разъяснять, каким образом все будет происходить, когда можно говорить, когда поправлять одежду или чесаться – последнее, наверное, было шуткой. Зрителей тренировали реагировать, поднимая плакаты – таблички с надписями «аплодисменты», «недовольство», «восторг» и так далее…

Напоследок к нам подводили людей, знавших лично папу, и представляли по очереди, предупреждая, что от них можно ожидать. Вскоре началась съемка, но прежде на огромных экранах пустили съемку отца двадцатилетней давности.

Не знаю, что это была за передача, я ее не видел, но явно канал был православной направленности, соответствующая передача.

Как же ты хорошо говорил! О многом мы беседовали, поэтому слышимое с экранов не было новым или неожиданным, но удивляло остальных присутствовавших простотой и понятностью излагаемого. Тогда, в те года, это наверняка воспринималось не так, и все больше потому, что ты был жив. Сегодня слова звучали пророчески, потому и стали прологом…

Дома мы были к полуночи, совершенно вымотанные.

Дети заснули еще в машине, на руках мы переносили их в спальни. Старший поехал с нами. Он просто находился в полушоковом состоянии от узнанного. Как мало знают родственники и домочадцы о своих дедах и бабушках, как мало мы знаем своих родителях, мы и себя-то подчас, забываем, помня лишь сегодняшний день и думая о завтрашних.

Показывать снятое предполагалось уже завтра и, скорее всего, послезавтра. На последний день была назначена кремация.