Халцедоновый Двор. И в пепел обращен

 – За измену в виде пособничества ковенантерам. Он, дескать, мог сломить их силы – потому-то Пим и решил нанести удар первым.

Услышав это, Энтони покачнулся. Да, в тесном союзе Пима с ковенантерами он нимало не сомневался, но о существовании такой великолепной возможности прищемить оппозиции хвост даже не подозревал.

Ни слова более не говоря, он развернулся и поспешил назад, во дворец. Бен устремился следом. Однако, еще не успев добраться до зала Палаты лордов, Энтони услышал рев толпы и понял: он безнадежно опоздал – если даже предположить, что мог бы хоть как-нибудь предотвратить происходящее.

Успел он лишь мельком увидеть Страффорда, вышедшего из зала, да блеск драгоценных камней, украшавших отданную им Максвеллу шпагу.

Уэнтворта пожирала хворь: лицо его приобрело нездоровую желтизну, кожа обвисла неопрятными складками. Сейчас он был совсем не похож на жуткий образ, сотворенный ему молвой. Но толпы зевак не проявляли к сему никакого уважения: Энтони слышал множество едких насмешек, но не увидел, чтоб хоть один человек снял шляпу перед простоволосым графом.

– В чем дело? – глумливо выкрикнул кто-то, в то время как Страффорд бросил усталый взгляд на толпу, сквозь которую должен пройти.

– В сущих пустяках, уверяю вас, – отвечал он со всею уверенностью, на какую только был способен, однако голос его прозвучал хрипло, нетвердо.

– Ну да, еще бы! – крикнул некто другой. – Государственная измена – это ж сущий пустяк!

Толпа разразилась хохотом.

Пользуясь тем, что за шумом его не услышат, Энтони обернулся к Бену.

– Обвинения шатки. Вполне возможно, он их одолеет.

– Очень на это надеюсь, – откликнулся спутник, глядя в толпу, устремившуюся по пятам за направившимся к выходу Страффордом. – Ради всех нас. Сила Пима меня тревожит.

«Как и меня», – мысленно признался Энтони. Он-то рассчитывал сделать кое-что для блага Луны… но, похоже, вначале придется позаботиться о благе Англии.

Халцедоновый Чертог, Лондон, 28 декабря 1640 г.

Из всех обычаев, перенятых дивными от смертных, в наибольшее недоумение приводили Луну подарки на Рождество. Разумеется, их никто так не называл, однако обмен подарками в самый короткий день года стал делом обычным и, мало этого, служащим в придворной жизни особой цели.

О чем Луне весьма цинично и напомнил сэр Лислик, явившийся к ней однажды с гончим псом у ноги.