Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга первая

Главной заботой по-прежнему оставались удовольствия, а критерием счастливой жизни было отсутствие всего, что могло бы этим удовольствиям помешать.

И королеве, действительно, мало что мешало.

Шарль, благодарный за заботу во время болезни, позволил ей оставить свой двор в особняке на улице Барбет, где Изабо укрывалась в период безумия супруга. Здесь свидания с Луи продолжились даже при здоровом муже. И были так страстны и часты, что Изабо и сама уже толком не знала, от кого у нее родились почти подряд три девочки – Мари, Мишель и Катрин.

Хотя нет, Катрин – точно от Луи: у неё такие же голубые глаза…

Зазеркалье подернулось странной дымкой, и королева почти вплотную приблизила лицо к отражению.

Какая гладкая кожа. И шея ровная, ни единой морщинки. Как долго они ещё останутся такими? И не пропадёт ли красота, как и прежнее её счастье – не вовремя и очень быстро?

Не дай, Господи!

Она уже стояла однажды на пороге отчаяния и до сих пор отлично помнит, как прятала под высоким воротом синяки и ссадины на этой шее!

Изабо жадно всматривалась в собственное лицо.

«Не хочу, не хочу! – с отчаянием думала она. – Я каменею перед страхами и унижениями! Если Бургундец обвинит меня перед королем, начнётся ад хуже того, который был, и я тысячу раз позавидую Луи, потому что он ещё легко отделался!».

Пять лет назад у короля снова начались приступы безумия, и герцог Филипп почти приказал ей не покидать особняк Барбет.

Но Лувр – не тюрьма.

В лучшем случае Шарль сидел где-нибудь в тёмном углу, часами смотрел в одну точку и, пугаясь каждого шороха, испражнялся прямо под себя, хотя стул для испражнений всегда ставили с ним рядом.

Безумие пожирало слабую плоть всякий раз по-разному.

Но порой – бодрый и деятельный – он вдруг переходил в своём возбуждении какую-то черту, и больной разум словно кривое зеркало гнул и корёжил действительность, превращая её из опасной во враждебную.

Тогда Шарль начинал бегать по Лувру в поисках оружия и раздавал оплеухи направо и налево, не разбирая, кто ему подвернулся.

Внезапно мог потребовать коня, чтобы съездить к «душеньке-королеве», а если на дворе в это время была ночь, и ему об этом говорили, впадал в ярость, все вокруг крушил и орал, брызгая слюной, что «к этой шлюхе только по ночам и ездить!».