Фёдор Басманов. Опричная жар-птица. Книга первая

– Помогай давай! Расселся, как невеста на смотринах.

– Уйду, хватит! – внезапно прошептал юноша, вцепившись пальцами в борта телеги – Надоела работа проклятущая…Поганым себя чувствую!

Спиридон гнусно хохотнул.

– Ну, иди, иди. Прямо сейчас иди. Куда уйдёшь, сукин сын? Токмо языком умеешь болтать и другим языки отрезать!

– Провались ты – прошипел Меркуша – Я много чего умею. Меня батюшка всему учил!

– Свар не устраивайте! – вмешался возничий – До ночи шимарить намерены? Уеду, хоть убейте друг дружку.

Спиридон, в порыве выслужиться, особливо после той грозы гневливой, что над головой пронеслась, чудом его не задев, сильнее потянул тюк на себя. Но не удержал, подводили уж руки. Лета-то почтенные. Силушка не та! Повалил груз на землю, грязно выругался.

– Нет, подумать… Чертовщина какая-то, прости Господи. Барчук-то тонкий был, да лёгкий, что молодняк берёзовый. Кажись, пальцем тронь, сломается. В чем душа держалась, откуда только злость звериная?! Все зубы на нас глядючи сточил в крошево.

Потом кровушки сколько вылилось! – Спиридон перекрестился не то, чтобы богобоязненно, скорее по привычке – От еды сколько дней отказывался… Ещё легче должен был стать. Помирал, на отрока годков шестнадцати схожий, прозрачный весь. А словно камения тащу. Меркушка, ты кого замотал-то? Не перепутал? У нас вчера трое покойников было, так другие двое – потяжелее. Ничего тебе поручить нельзя, сколько тебя, межеумка, ни мордуй!

–Того, кого надо замотал – огрызнулся юноша – Ты один умный?

–Так вы его ещё и не кормили? – нахмурился возничий.

– Сам, он! Сам! Сам! – испуганный тем, что звякнуло металлически в голосе столичного гостя, воскликнул Спиридон – Горделивый был. За гордыню сами знаете плата какова, грех страшный! Что на том свете, что на этом. Брашно[5 - Брашно – пища] наше, видать, не по нраву пришлась! С блюд золочёных, видать, яство принимать привык. А где ж… Где ж мы ему тут яства-то возьмём, вкупе с блюдами?

Спиридон ехидно оскалился.

– По-хорошему с ним думали поступать, как велено. Так он в первый же день Ивашке голову миской расколотил. Вот как!

Возничий сжал кнут на поясе. Захотелось снять, да хлестнуть по морде побольнее. Презирал он зверенышей этих ещё сильнее царских изменников и охальников, с коими его разделяло пламя Пытошной избы. Те хоть за своё стояли. Кто за что. А эти чего чужим мукам радуются? Он им монету звонкую за работу платит.