Ярослава. Ворожея

Ему бы мамку да тятьку кликнуть, пожаловаться, хоть и не привык он к такому, а тут…

– Мамка не тут. И тятька тоже. И коль не подойдешь, останешься навеки средь травы зеленой да огня первозданного. Ближе!

Нег пересиливает себя. Делает шаг, другой, третий…

Дрожит. Спотыкается, пытаясь обойти искры дивные, что, словно бы живые, липнут к ногам. Но все одно идет. К мамке хочется, не видал ее давно.

И огонь ластится к нему, ложась в руки светом ярким, живительным. Не жжется, не опаляет: исцеляет словно бы. Что от хвори струпной, что от страха, которому совсем не место в теле молодца.

А Кузнец снова смеется. И смех этот, кажется, долетает до ушей Веселины, что укрыты поседевшими за ночь волосами. Она вскакивает, забыв о своем бормотании, и бросается к сыну.

И, знать, ей мерещится это… потому как тот вновь греет ее своим теплом…

***

Дорога казалась Зарине бесконечной.

Снег и холод, а еще – страх. И вот он-то тяготил девку сильнее всего. Сжимал грудь предчувствием дурным, лишая последнего вздоха, да разум мутил.

И в нем, забытьи этом, слышащая переставала различать колера, что заполняли пространство. Тревога больше не жглась болотной зеленью, да и сам страх не казался оттенком охряного. Ярость не алела.

И Заринка вдруг четко осознала: она не видала раньше такого – чтоб чувства человека окрашивали, да чтоб понимать это она могла. А тепериче… Видно, права была старая знахарка Низкогорья о силах ее. Однако ж как использовать дар богов старых? Как управлять им?  Заринка не разумела.

Только, стало быть, страх лишал девку того, что подарила Улада. А это дурно. Опасно. Потому как в такие минуты Зарина словно бы слепла. И только рядом с другом старым зрение вновь возвращалось к ней. Дарило покой и забвение, а еще – легкость, о которой она уж и забыла. Оттого-то и жалась шептуха плотнее к Святу, что все гладил ее по голове, успокаивая. Словно бы она была малечей. А ведь и самому ему тревожно.

Зара понимала это. Как и видела, что кругом него, такого любимого, разгорались колера дивные.

Вот нынче, когда он тревожился за нее, свет вокруг него словно бы сиял ободом болотным, с седым окрасом. Переливался. И тотчас же гас, когда их взгляды встречались. Тогда друг улыбался, окрашивая пространство цветом спелой моркови, а потом – снова… Оттого Заринка разумела: Святославу дурно. Страшно даже, хоть он и храбрится перед нею. А сам того и гляди – обернется назад, да напряжется, когда почует не просто вой ветра – топот копыт.