Цепи его души

Непролитые слезы душили, дыхание тут же перехватил и унес холодный колючий ветер. Я бежала по ступенькам, желая оказаться как можно дальше от этого театра и ото всех, кто там собрался. Перед глазами стояли удивленные лица актеров, словно они до конца не верили в то, что произошло.

Всевидящий, это же было потрясающе!

Как они играли! Сколько чувств вложили в каждую сцену!

– Шарлотта! – Орман перехватил меня на середине лестницы.

Перехватил и прижал к себе, не опасаясь, что это кто-то может увидеть. Впрочем, сейчас не опасалась и я: мне было все равно, кто на нас смотрит, и как.

– Отпустите! – я забилась в его руках. – Отпустите, отпустите, отпустите! Вы такой же, как все они! Вы лицемер!

– Неужели? – Он продолжал меня удерживать, но уже не так сильно. Лицо его, обрызганное светом фонарей и искрами падающего снега, сейчас казалось выточенным из мрамора. – И в чем же заключается мое лицемерие?

– В том, как вы поступили!

– Как я поступил, Шарлотта? Увел тебя из зала? Да, и сделал бы это снова.

Ты не понимала, что творишь.

– То есть по-вашему, стоило просто встать и уйти?

– Стоило. Ни к чему привлекать к себе лишнее внимание.

От неожиданности я только моргнула.

– Это мне говорите вы?!

Орман наградил меня тяжелым взглядом, но промолчал.

– Не вы ли говорили, что мнение общественности – не то, о чем стоит заботиться?

– Говорил, – холодно произнес он. – Пока не узнал тебя.

– При чем тут я?!

– При том, что когда я это говорил, мне не за кого было бояться.

Что?

Замерла в его руках, вглядываясь в лицо, в раскаленные золотом глаза. Только они сейчас и согревали.

– Однажды я уже позволил им причинить тебе боль, Шарлотта. Не хочу, чтобы это повторилось.

От того, как это было сказано – низко, опасно, моя ярость утихла. Растворилась, рассыпалась пылью или перетекла в силу его голоса, оставив после себя лишь горечь разочарования.

– Думаете, мне есть дело до них? – я указала в сторону раскрывшихся дверей, выпустивших очередных торопящихся покинуть театр посетителей.

Свет, плеснувший на ступени, больше не казался мне теплым. – До тех, кто мог так поступить? Нет, месье Орман. Эти люди больше не способны причинить мне боль.

Он покачал головой и подал мне руку.

– Пойдем, Шарлотта. Прошу.

В его голосе больше не было приказа, только усталость. Возможно, именно это и заставило меня принять предложение. А может быть, странное свечение в его глазах, от которого становилось не то горячо, не то страшно.