Палач

Поднявшись на лифте, Джеймс дернул ручку приоткрытой двери и шагнул в прихожую.

– Погано выглядишь, – выглянувший их кухни Петр, с полотенцем наперевес и огромным мясным ножом в руке издалека походил то ли на отца семейства, то ли на несостоявшегося маньяка. Выше среднего роста, широкоплечий и приземистый, с резкими чертами лица и массивной челюстью. Он ничуть не изменился с того дня, когда Джеймс увидел его впервые в тренировочном лагере.

– Я тоже рад тебя видеть.

На кухне было тепло.

На столе, покрытом пестрой клеенкой, стояли рюмки, бутылка водки, лежала нарезанная толстыми ломтями буженина, сыр и хлеб.

Джеймс прошел в ванную – роскошь, недоступная ему последние месяцы, и долго всматривался в свою заросшую физиономию. Он не представлял, что отпустит бороду и длинные патлы и подастся в отшельники. По ощущениям прошли не месяцы, а годы.

Заломы в уголках глаз прорезались благодаря солнцу. Отражаясь от снега, оно слепит хлеще, чем в тропиках. Глубокие морщины на лбу появились от привычки хмуриться.

В волосах добавилось седых прядей.

Тридцать три? Сейчас он выглядел на все сорок, если не старше.

Принять душ после перелета и долгого отсутствия горячей воды – словно очутиться в Раю. Джеймс тер себя мочалкой с ожесточением, надеясь стереть всю грязь последних лет. Завернувшись в банное полотенце, он вышел на кухню, где Петр уже разливал водку.

– Я грешным делом подумал, что ты в ванной жить останешься.

– Посидел бы в лесу с мое, я бы на тебя посмотрел, – отозвался Джеймс.

Хотел улыбнуться, но получилось отвратительно: губы изогнулись в кривое подобие усмешки.

– Я тебе предлагал задержаться в Москве, но ты решил побыть отшельником.

– Что верно то верно, – не развивая больше эту тему, Джеймс молча поднял рюмку и, не чокаясь, выпил. Водка разлилась внутри обжигающим теплом, и он некстати подумал о подростках и «Гордонсе». Русские пьют «Гордонс», он – водку. С миром определенно что-то творится.

Хотя тот «Гордонс» наверняка подделка. Некстати вспомнилось, как они с Хилари целовались на причале – под шум волн, запивая поцелуи вином и подставляя лица соленым брызгам. Лунная дорожка отливала серебром, а море казалось черным.

Какое-то время они ели молча, как будто Мельников поймал его настроение и не спешил нарушать тишину. Светильник на кухне – желтый конусообразный абажур – отбрасывал треугольную тень на стену.