Леон

Прямоугольником выступало в темноте зарешеченное окошко; как же так? Еще несколько дней назад у меня впереди была жизнь, взросление, зрелость, старость, а теперь – ничего нет?! Я, как спичка, прогорел до конца… И умру за преступление, которое совершил кто-то другой?

В коридоре раздались шаги. Так рано, до десяти еще часа четыре, не меньше… Еще не объявили решение суда… Что это за шаги, может, караулы меняются? Там явно не один человек и не два, а целый патруль, кованые подошвы тяжело грохочут о камень…

Зазвенели ключи.

Потом я услышал, как входит ключ в замочную скважину на двери моей камеры.

Все волосы, сколько их у меня было на голове и на теле, встали дыбом от этого звука. Я вскочил на койку, будто собираясь убежать.

Ключ провернулся. Я услышал, как снимают тяжелый замок. Лязгнула дужка; снаружи молчали. В этом молчании заскрежетали петли, и начала открываться дверь.

Я посмотрел на кринку на столе, кринку с широким горлышком. Разбавленное молоко, кажется, чуть светилось в полумраке.

Дверь открылась. На пороге встал тюремный сторож с лицом, утонувшим в бороде, будто спрятавшимся от меня и от света. За его спиной топтался наряд гвардейской стражи. Один стражник, крайний справа, был моим постоянным покупателем и на прошлой неделе купил колечко с заклинанием. Сказал, для невесты; прежде чем он отвел глаза, я прочитал в них, хоть было темно: решение принято еще вчера. Казнь назначена на сегодня – из милосердия. В том числе по отношению ко мне.

Поверхность кринки была скована засохшей пленкой.

Я прыгнул – головой вниз, как нырял в море со скалы.

Запах молока ударил мне в ноздри. Тело потеряло вес. Я не успел даже удивиться, когда горлышко кринки сделалось широким, будто колодец.

Молочная пленка треснула, пропуская мою голову. Я нырнул в плотное и липкое, не ощущая ни рук, ни ног, задержав дыхание. Когда белая муть вокруг сменилась серой мутью, воздух в моих легких был уже на исходе, зато я снова получил способность двигаться.

И вынырнул – выпрыгнул на поверхность, будто карась, за которым гонится щука. Ударился макушкой о твердое. От боли выступили слезы, неразличимые на мокром лице; под ногами у меня было твердое дно, над головой – доски, я сидел по шею в соленой морской воде, у самого берега под маленьким причалом.

– Наконец-то. Я уже думал, что ты дашь себя убить.

Доски заскрипели. Сквозь щели посыпался песок.