Мигрант, или Brevi finietur

 – О чем скучать – о жизни скотской, когда пашешь на трех работах и концы с концами еле сводишь? Борьку в школе вечно дразнили… Он заикался, понимаешь, и характер такой… тихий. А здесь, с их языком, перестал заикаться.

– Ему семнадцать? Он будет сдавать тест на полное гражданство или уже сдал?

Крокодил сразу понял, что спросил не то. Женщина, до этого момента приветливо улыбавшаяся, потемнела лицом:

– А зачем? Зачем эти тесты? Нам не надо. Когда приехали, мне предложили при местном приписаться, как бы частнике.

Я довольна, и Борька будет при нем. Мы уже подали заявку. Борьке дадут ресурс на образование, он пойдет на курсы, закончит – получит работу. Зачем ему какой-то тест?

Крокодил хотел промолчать, но не удержался:

– Он ведь будет иметь статус зависимого?

– Ну и что?! – спросила она с открытой неприязнью. – Это тебе не Земля! Это на Земле ты от всех свободен, хочешь – подыхай с голоду. А здесь пропасть не дадут!

– Я ничего такого не имел в виду, – пробормотал Крокодил.

 – Я просто спросил.

Женщина окинула его скептическим взглядом:

– Ты бы переоделся. Я уже и забыла, как эти штаны выглядят, джинсы в смысле. Грязь на них собирается, рвутся, сохнут долго… Надень местное, сразу другим человеком себя почувствуешь.

– Хорошо, – сказал Крокодил.

Спрашивать у женщины, изъятой в две тысячи шестом, что случится на Земле в две тысячи двенадцатом году, он не стал.

– Борьке бы еще девочку присмотреть, из наших, из мигрантов, – сказала она мягче, будто устыдившись своей вспышки.

 – Жалко, мало нас. Может, еще прибудет кто? Ты не знаешь?

– Может, и прибудет, – сказал Крокодил.

И вдруг ощутил надежду. Может, те, кто прибудет позже, в самом деле что-то знают?

* * *

Остаток дня он провел, катаясь на монорельсе.

Похожая на карету из тыквы, круглая, с огромными окнами, кабина катила через лес, плыла над обрывом и снова поворачивала в заросли.

Появлялся и пропадал вдалеке город, похожий на скопление устремленных в небо иголок. Кабина ходила по кругу, зная, что пассажир один и ехать ему некуда.

Крокодил глядел в окно и вспоминал истертые рифмы. Например, «любовь» и «кровь». Слова не рифмовались. В первый раз осознав это, он ощутил дикий ужас.

Палка-галка. Свечка-печка. Ни тени созвучия, а ведь Крокодилу казалось, что он думает на родном языке.