Призрак в опере

И теперь, пока я этого типа не найду, я не успокоюсь. Вот какими мыслями была занята моя голова, пока двое дюжих мужичков тащили меня к машине, любовно называемой в народе воронком. Дверь с зарешеченными окнами, захлопнувшаяся за мной, словно отрезала меня от всего мира. В машине было темно и противно, волна паники накрыла меня с головой.

Стоп. Ну-ка, Таня, Татьяна, соберись. Сейчас первым делом нужно дозвониться Кире, он что-нибудь придумает. Слава богу, есть у меня друзья в этих самых внутренних органах. Машина остановилась, резко затормозив, и я в очередной раз стукнулась головой о железную обшивку.

Голова гудела, что телеграфный столб, хотелось разреветься или заорать во всю глотку. Но сейчас никак нельзя было этого делать. Сейчас нужно было как-нибудь уговорить худосочного лейтенанта дать мне позвонить. Разревусь – морда от слез распухнет, буду некрасивая. Как тогда удастся его обаять? Скандалить буду – могут и дубинкой огреть. Еще больше разозлятся и уж тогда точно не дадут позвонить.

Меня вывели из машины, подтолкнули к воротам и завели в помещение, похожее на камеру. Наверное, следственный изолятор. Не знаю, в таких местах мне еще бывать не приходилось. Надеюсь, что это – первый и последний раз. Заморыш-милиционер посадил меня в углу на грязный табурет, а сам что-то записал в журнале, лежащем на тумбочке.

– Фамилия?

– Чья? – с удивлением спросила я.

– Свою я знаю. Твоя! – рявкнул заморыш. При его-то комплекции какой басок, кто б мог подумать.

– Извините, задумалась, – я выдавила из себя жалкую, испуганную улыбку.

Пусть думает, что мне очень страшно, лишь бы дал позвонить. – Татьяна Иванова. Иванова.

– Адрес.

Я быстренько оттарабанила адрес своей квартиры и другие паспортные данные.

– Простите, вы не разрешите мне позвонить? Родители очень будут волноваться, – с легкой дрожью в голосе спросила я. – Только один звонок.

– Вот сейчас расскажешь, как убила, так сразу и позвонишь, – ответил милиционерик.

– Я все-все расскажу, только разрешите позвонить, у меня мама старенькая, у нее сердце больное, – зашмыгала я носом, глаза сделались мокрыми, и слезы градом покатились по щекам.

Да, если бы я не любила свою работу, пошла бы работать в театр, хоть я его и не люблю. Какая актриса пропадает!

Мужик, в форме он или без нее, все-таки остается мужиком. Тем более если его просит о чем-то красивая женщина. Куда б он делся от такой неземной красоты? Конечно же, я позвонила не маме с папой.