Все учесть невозможно

Обострение… Вы, кстати, когда-нибудь разговаривали с Ортега-и-Гассетом?

– С кем? – переспросила Ирина.

– С Ортега-и-Гассетом, – терпеливо повторила я.

– А кто это такие? – облизнув пересохшие губы, спросила Ирина.

Боже мой! Я закатила глаза. Какая непросвещенность!

– Мои товарищи по контрреволюционной деятельности, – прошептала я страшным голосом. – Ортега – шпион Антанты. А Гассет еще хуже.

Ирина поняла, что над ней издеваются, и опять замолчала. Лицо ее выражало при этом надежду, что она еще будет присутствовать на моей казни.

– Господин Халивин вас ждет, – пробурчала моя «помощница», исполненная праведного негодования и мучительного бессилия перед лицом моей беспредельной наглости.

– Не могу больше заставлять его мучиться, – отозвалась я, поднимаясь. – Мужчины всегда так переживают из-за собственного одиночества и отсутствия красивых женщин.

Я заложила руки за спину и пошла впереди «леди Швондер», насвистывая «Вихри враждебные».

– Не свистите! – прошипела она.

– Простите, я не знала, что вы верите в приметы, – сокрушенно произнесла я.

 – Тогда я буду петь. От пения ведь деньги не исчезают?

– Цирк! – фыркнула она.

Я не сдержала довольной улыбки. Мне удалось перебросить свою злость на противника. А это значило наполовину ослабить его.

* * *

Халивин сидел, явно нервничая. Его толстые пальцы барабанили по столу.

– Танечка! – расплылся он в радостной улыбке. – Надеюсь, вы хорошо провели ночь?

– Да, прекрасно. Всю ночь мне снились вурдалаки, упыри, тени отцов Гамлета и Дзержинского, а уж когда мне приснились вы в обнаженном виде с лавровой ветвью в руке, я, вскрикнув от ужаса, проснулась.

Сердце мое при этом билось, как пойманная в силки птица.

Ох, на какие монологи я способна! С ума сойти, как здорово получилось! Но зритель, сидящий передо мной, оказался далек от понимания изящного. Вместо аплодисментов на меня обрушилась тишина, усиленная немым укором маленьких глаз.

– Ну, хорошо, – пробормотал он с таким видом, что я сразу поняла, не так уж ему и хорошо.

И мой скромный литературный экзерсис его не порадовал. Ну и ладно. В конце концов, любой гений может сделать ссылку на некоторую невосприимчивость к высокой эстетике случайно попавшейся на его пути публики. Халивин продолжил: – Я тут решил, что расследовать отсюда вам будет неудобно.

Я немного напряглась. А вдруг он решит, что мне «удобнее будет расследовать» из Бутырки?

– Вы имеете в виду, что я смогу вернуться домой? – осторожно спросила я.