Снежные дороги судьбы

Нотариус Самуил Аронович Гольдштейн был сух и корректен – он вот уже пятнадцать лет был поверенным отца и ничего не могло его смутить в исполнении своего профессионального долга.

Наконец Корф появился. На нем был элегантный сюртук, который плотно облегал его сильное, хотя и хотя огрузневшее за годы конторской жизни, тело. Нотариус начал:

– Теперь вы появились, господин Корф, и я могу…

– Приступайте, – бросил Виктор Петрович.

Маше было не по себе от его взгляда. Он смотрел на нее, как на свою собственность – и увы – имел на это основания.

«Я, Михаил Еремеев Баранцов, находясь в здравом уме и твердой памяти и желая сделать распоряжение относительно наследования моего имущества, движимого и недвижимого…»

Она не слушала. Зачем? Последняя воля отца была жестокой, несправедливой, бессмысленной. Но батюшка умер прежде, чем успел изменить то, что написал как она верила по ошибке – и ничего теперь не поделаешь.

Гольдштейн закончил читать. Лицо Корфа было по прежнему бесстрастным.

Маша поднялась, не в силах больше выносить происходящего.

Произнеся какие то обычные в таких случаях ничего не значащие слова она вышла из кабинета.

Батюшка умер, а его последняя воля продолжала жить и избежать её было невозможно. Девушка добрела до лестницы и схватилась за перила, чтобы подняться к себе наверх и побыть в одиночестве. В это время кто-то поймал ее за руку.

– Мария Михайловна! Вы куда?

Это был Корф. Она слышала голоса в кабинете и с ужасом подумала, что все домашние еще там, в том числе слуги, и никто не придет ей на помощь.

– Пожалуйста, Виктор Петрович, сделайте милость – оставьте меня…

Она пошатнулась – не обопрись она рукой о стенку – определенно бы упала.

Корф схватил ее и поднял на руки.

– Вы вижу плохо себя чувствуете? Я же говорил вашей тетке, чтобы она получше смотрела за вами. Вы того и гляди брякнетесь в обморок!

Маша готова была закричать от отчаяния и беспомощности. Хоть у неё все плыло перед глазами, но собрав остатки сил, она уперлась рукой в его грудь, изо всех сил отпихивая.

– Вы не смеете! Оставьте меня! Я больна! – повторяла она невпопад. И вообще – вы не имеете права переступать порог моей спальни!

– Скажите на милость – вы вспомнили о приличиях! – зло хохотнул он. Не поздновато ли? Да собственно кому же еще быть в вашей спальне кроме меня? Тем более что ваш любовник бросил вас.