Колизион. Шатер отверженных

Фьор не видел от нее новых постов уже очень давно и лишь надеялся, что с его бывшей все в порядке – настолько, насколько это возможно для тех, кто пережил то, что довелось ей. Очень сложно собрать себя заново по крупицам после того, как твою личность разбили на кусочки. И даже если ты соберешь их заново, можешь обнаружить, что, сложенные вместе, они дают картину совсем другого человека, и в нем ты больше не узнаешь себя…

Выключив телефон – чем больше времени он проводил в «Колизионе», тем дальше и незначительнее для него становился весь этот ненастоящий виртуальный мир, – Фьор выглянул в окно.

Рядом с ними по соседней полосе ехали черные фургоны «Обскуриона» – они казались сторожами, присматривающими за тем, чтобы их добыча не убежала.

Тонированные стекла надежно скрывали тех, кто находился внутри. И все же в какой-то момент фаерщик начал видеть в зеркальных поверхностях отражения костров, они вспыхивали то тут, то там и казались ожившими видениями из его снов.

Фьор встряхнул головой, отгоняя наваждение, – и с ужасом понял, что в его пальцах снова возникли неконтролируемые язычки пламени. Он не знал, что с ним происходило, но и так было очевидно: дело дрянь.

Погасив пламя, Фьор снова выглянул в окно. На этот раз никаких странных отражений в зеркальных поверхностях тонированных стекол; просто мрачные черные автобусы, едущие рядом с ними, словно конвой.

Фьор поежился; ощущать себя добычей не хотелось. Но, похоже, именно это с ними и произошло, а директор «Обскуриона» меньше всего походил на доброго самаритянина, решившего оказать бескорыстную помощь. И хотя Джордан и представил цену за свои услуги как огромное благо для тех двоих, кого он выберет, Фьору это куда больше напоминало поведение хищника, который не чурается добить уже и без того раненного зверя.

Впервые с того времени, как фаерщик оказался в «Колизионе», он чувствовал себя так, словно лишился опоры под ногами.

Да, его жизнь полетела кувырком, когда у него появился фамильяр, но именно тут, в странствующем цирке, она обрела некую определенность. Да, всегда оставался риск, что каждое представление могло стать последним, да, вокруг было слишком много мистики, не поддававшейся никакой логике, а значит, невозможно было предугадать будущее.