Она и её Он

Места для шагов не было, крутиться между партнерами Маше было негде, так что в основном она просто врезалась в Александра и возвращалась к мужу. За пару минут они все трое устали и поняли бесперспективность своего начинания. Все как-то притихли, в воздухе повисла неловкость и какая-то неуместность. И тут я спросила:

– А вы с Сашей ставите, да?

Молчание нарушилось, освободив всех из пут натянутого неловкого внимания. Маша набросилась на меня, выплескивая в слова и эмоции свое видение постановки. Александр сквозь этот поток произнес:

– Нет, я с ними – нет.

Я танцую, но не очень. Это давно было. Что-то я еще, конечно помню, некоторые названия, шаги. И все.

Кто был там старались отвлечься на изначальное занятие – совместный вечер настолок, перемежающийся фильмами, выходами покурить и в магазин за пивом, вином и аспирином.

Игра была готова, Маша перестала говорить, срочно потребовалось сделать какой-то еды, рассесться на полу вокруг стола, греметь и шуршать. Я выпала из происходящего. И тут меня спросил Он:

– Ты танцуешь? Ты понимаешь в этом?

– Я? Нет.

Я не училась нигде. Я назвала бы это, как Айседора Дункан, пластической импровизацией.

Уши мои горели, щеки горели, спина стала горячей. Длинная и путаная фраза, которую я выдала на-гора, как пулеметную очередь, была почти лишена смысла. Она была щитом, за которым я попыталась спрятаться от его обращения ко мне. Я висела на ниточке и болтала ногами – всего этого не может быть.

– Наворочено! – сказал он. – А красиво? Тебе нравится?

– Нравится, – поперхнулась в ответ я.

– А покажешь?

– Не тут, – практически каркнула я сипло и без голоса.

– А где?

– На улице.

Ниточка порвалась, я падала. Я падала и не чувствовала себя ни Алисой, ни Мари Штальбаум. Их обеих ждало нечто, меня – ничто.

– Давай! Ты до скольки можешь?

– Мне через час надо бы идти.

– Давай тогда кон и потом, пойдет?

– А зачем?

– Интересно же. Пластическая импровизация по стопам Айседоры Дункан. Ведь интересно!

Я поняла, что надо мной сейчас будут смеяться, что я вляпалась во что-то очень неприятное.

На языке зажгло, в глазах стало сухо. Мне захотелось сбежать. Нет! Он не может меня ранить! Кто угодно, но не он, он не имеет такого права! Он не имеет права смеяться! За что? Что я сделала такого?! Но я понимала, что я сделала. Я захотела его всего, целиком. Я позволила себе мысль, что это взаимно, я посягнула на его свободу, право выбора и жизнь. Я должна быть наказана самым суровым образом.