Закниженная пустошь

Не верю себе, когда добираюсь до крепости – мне не нравится, я разочарован, я ждал большего, – чего-то невероятно прекрасного, сводящего с ума своим великолепием – нет, ничего особенного, крепость как крепость.

«Смотри, смотри, – не унимается он, – да ты дальше пройди, там арка, а за ней витражи…»

Прохожу туда, где арка и витражи, щелкаю телефоном – еще, еще, еще, еще.

«Да оставь ты телефон, оставь… глазами смотри… запоминай…»

Я уже не спорю с ним, я смотрю глазами и запоминаю. Каждую арку, каждый изгиб колонны, каждый блик на витражах.

Он позволяет мне отдохнуть – мало, слишком мало, снова поднимает меня, снова гонит в никуда, на этот раз – на вокзал, куда теперь, в какую еще Черногорию…

«Смотри, – не отстает он, – смотри».

Я уже понимаю – не может быть никаких «можно не сейчас», никаких «можно потом», он погонит меня дальше, дальше, по странам, по городам, а в Исландии сейчас солнце заходит в полночь, и светит на водопады, ты это должен увидеть, обязательно…

На станции он говорит мне не садиться во второй вагон, – я даже не спрашиваю, что там во втором вагоне, я уже знаю – лучше не садиться.

Я уже не спрашиваю его, почему нужно смотреть скорей-скорей сейчас-сейчас. Я уже не спрашиваю, что случится потом, – судя по всему, очень скоро, просто до черта скоро, когда я уже не смогу увидеть все это…

Я не спрашиваю его, что случится.

Уже не спрашиваю.

Я уже знаю – он не ответит.

И почему-то мне уже не страшно.

Страшно мне становится потом – когда он говорит мне остановиться на лугу, пройти по траве, нет, там дальше нет никакого замка, и ничего нет, ты просто стой и смотри, как шелестит на ветру трава, залитая солнцем, как носятся высоко в небе юркие ласточки.

Я не выдерживаю, я отвечаю, что такие вещи можно посмотреть и дома, можно подумать, в Воронеже травы нет, и ласточек, а здесь уж давай города, и все такое…

Вот здесь мне и становится страшно.

Когда он говорит – надо сейчас.

Здесь я уже не выдерживаю, я спрашиваю, что дальше случится с травой, с солнцем, с ласточками – он не отвечает. До меня долетают только какие-то уклончивые обрывки мыслей, что ему нельзя говорить такие вещи.

Он…

Ловлю себя на том, что по-прежнему называю его он, хотя никакой он не он, а самый что ни на есть я.