Веревочная баллада. Великий Лис

А я обрисовал его черты, те, что подмечал по ночам, разглядывая его перед сном. Это было похоже на эскиз – ты редко его делаешь, только когда «нагуливаешь» вдохновение. Если бы я знал, мне стоило лучше постараться.

Он виновато посмотрел на Живаго, но тот склонил почтительно голову, выражая благодарность.

– Хм, правда, правда, – признал мастер. – А у кого, по-твоему, в нашем театре есть свои черты? Вне сцены.

– Думаю, у Солы точно есть.

Оба взглянули на упомянутую девушку. Она сегодня была облачена в лучшее из своих платьев – из яркого желтого шелка с огромным бантом на поясе и кружевным высоким воротником.

Рыжая куколка сидела неподвижно, едва склонив голову набок.

– Ты – талантливый мальчик, Оли. Иначе и быть не могло. В свои двенадцать лет…

– Мне тринадцать, – перебил Оливье. А когда отец посмотрел на него с удивлением, сказал: – Позавчера мне исполнилось тринадцать.

Мастер Барте устало выдохнул. Вина ужалила его, как неудачно приколотая булавка. Он постарался ее выудить.

– Что ж, я ужасный отец.

Нет, нет, это правда. Я почти не обращал на тебя внимания, а теперь, когда получил подтверждение, что ты пошел в меня, нагрузил работой, как взрослого. Даже забыл о таком важном празднике, – повинился он.

– Не то чтобы мы регулярно его праздновали, – пожал плечами Оливье. – Я помню раза два, нет, три. Два раза инициатива принадлежала Маро. А потом она умерла. Ле Гри поздравил меня с семилетием.

– Не добивай меня, Оли, – помотал головой мастер.

– Это не в упрек, – мальчик посмотрел вслед отцу, который с тяжелым вздохом присел на расписанный куб и стянул чепец с головы.

Смотр марионеток проводился сегодня неспроста: мастер хотел поручить ему весь театр. Но Оли, до того вдохновленный, сейчас был напуган. Он не мог оживить их всех.

– Я не понимаю, как это сделать, – начал Оливье. – Я совершенно не представляю, каким должен быть настоящий Орсиньо или старик Женераль, или его слуга, или девица, за которой он постоянно ухлестывает, или…

– Оли, Оли, постой, – мастер Барте взял его руки в свои и принялся успокаивать.

– Я ошибусь. Я совсем не знаю людей за пределами нашего цирка. Я не… – он запнулся. Он даже не знал, чего не знает, – таков был парадокс его невежества.

Мастер Барте гладил мальчика по волосам и рукам, словно баюкал плачущего ребенка. Он совсем не разобрался за эти годы, как обращаться с сыном, и вот ему уже тринадцать лет, и когда дети перестают быть, в сущности, детьми?

– Я не тороплю тебя, – убеждал он.