О верности крыс. Роман в портретах

Во всяком случае, та его часть, которая интересовала Шонека. Впервые мальчишка забрёл туда несколько лун назад, за бумагой для рисования; зашёл – и застыл, не зная, какой из сотен сортов бумаги выбрать. До того у внука нищего монаха никогда не было достаточно денег, чтобы покупать какую-то другую бумагу, кроме дешёвой лыковой, в которую и рыбу заворачивают, и долговые расписки на которой пишут. А тут, в наглухо законопаченной, душной и пахнущей книжной пылью лавке можно было заблудиться между полками.

– Доброго дня… Тебе чего? – спросил мальчишка-подмастерье, выглядывая из-за шкафа в глубине лавки.

Подмастерью было не больше лет, чем Шонеку, и он не так давно приехал из одной из северных провинций, судя по выговору.

– Мне это… Бумага нужна… – тихо сказал Шонек, зачарованно любуясь напольной бронзовой вазой с эмалевым узором. Казалось, что зелёная и жёлтая эмаль не нанесена на старый металл художником, а сама проступила сквозь поверхность.

– Писчая? Обёрточная? Для ширмы? – деловито спрашивал мальчишка, подойдя ближе.

Пальцы у него были длинные и тонкие, с цветными пятнами и въевшимися в ногти чернилами.

– Не, – помотал головой Шонек. – Для рисования.

– Рисовая? Бамбуковая? Папирус? Прошлихтованная, непрошлихтованная или наполовину? Рулон, свиток, листы? Цветная или белая? Или позолоченная?

Шонек потеряно молчал.

– Ты чего? – удивился продавец.

– Я это… Не знаю. Мне чтобы рисовать. Тушью.

– Наброски делать?

– Да, – оживился Шонек. – Наброски.

Продавец скрылся между шкафами, стукнул дверцей, пошуршал чем-то и вернулся с несколькими стопками бумаги.

– Вот, смотри. Это, значит, илирская, «цуа» называется. Это если надо, чтобы рисунок расплывчатый был, нешлихтованная. Эта наполовину прошлихтованная, чтобы воду хуже впитывать. Чтобы почётче, значит, рисунок получался. Эта цуа обычная, по два рыжих за пачку. А вот эта – сам глянь! – мальчишка показал бумагу на свет, гордо демонстрируя похожие на облака разводы. – И вот! – он встряхнул лист, который возмущённо захрустел от такого обращения.

Шонек послушно глядел, ничего не понимая.

– А что это значит? – неловко спросил он. Продавец одарил его снисходительным взглядом сверху вниз.

– Ты чего, совсем в бумаге не разбираешься?

– Не, – сказал Шонек, отводя глаза.

– А чего ж тогда тебя послали покупать?

– Меня никто не посылал, я для себя! – обиделся Шонек. – Я рисовать люблю. Сам.

– Ну уж! – рассмеялся продавец.