Над Доном-рекой

Да и то: такой машиной, как баржа, командовать – не на рыбацкой плоскодонке в море выходить…

– Ну-ну… Умён, говоришь?

– Так барыня, кто же сам за себя плохое скажет? – гость так искренне широко улыбнулся, что и старая казачка нечаянно хихикнула ему в ответ.

Нравилась ей самостоятельность знакомца: не угодничает, не теряется, но и не скрывает, что будет рад возможному повороту судьбы.

Полчаса проговорили – кажись, всё, что можно, Аглая Фроловна выспросила. Уже и заканчивать беседу собралась, да вспомнила: ещё об одном не узнала.

– Семья-то большая?

Претендент на капитанское звание помолчал. Почитай, дорогой всё обдумал, а сказать – язык не поворачивается. Кашлянул смущенно, прикрыв рот ладонью, глаза опустил:

– Тут, барыня, дело такое. Один я, но задумал жениться. Пора уже, да и наследник нужен. Только ни у меня, ни у невесты будущей родных, так уж сложилось, нет. Не смею просить, но, может, вы, своей милостью, благословите нас?

– Тоже, придумал, батенька, – фыркнула Аглая Фроловна, впрочем, проникаясь к наглецу симпатией, – я-то здесь с какого боку?

– Так ведь на вашей Настёне жениться хочу, – тут наконец и гость вроде как смутился.

– Вона как… – пожевала тонкими губами, нахмурилась.

Почему-то Аглая Фроловна думала, что Настёна будет с ними всегда. Новую прислугу такую честную да работящую найти непросто, но и на пороге чужой судьбы стоять – грех великий.

– Настёна-то согласна?

– Я ей ещё не сказывал.

– Ну, ты хорош, батенька, – развеселилась Аглая Фроловна: какая женщина откажется в таком деле посредником быть.

 – Сейчас я её призову, мы у неё и спросим. Отца твоего как звали?

– Трофимом, барыня.

– Ну, вот значит, Харитон Трофимыч, ты мне ту грушу, что на столе лежит, подай да позвони в колокольчик, Настёна и придет.

Харитон с поклоном протянул барыне грушу, в которую она впилась остатками зубов с неожиданной жадностью. Плечи приподнялись, сладкий сок потёк по рукам и подбородку.

Невесть откуда налетевшая пчела с жужжаньем закружила рядом, выбирая место, чтобы примоститься на сладкой лужице. В комнате пахло ладаном, сушёными травами. Высвеченная неожиданным снопом солнечного света, прорвавшимся сквозь сдвинутую занавеску окна, старушка, прижавшая к груди грушу, казалась трогательно-маленькой, словно и не человеком уже была, а частью вот этого божьего мира, готового в любую минуту взмахнуть крылышками и улететь.