Танцы в тумане

– Хар, – услышав команду, мёртвая сорвалась с места, и с несвойственной живому человеку прытью, понеслась за своей добычей.

Много ходило слухов, что каким-то образом гуроны научились управлять неупокоенными. Кто-то в это верил, кто-то считал россказнями. А вот сейчас я воочию убедилась в том, что для этого мерзкого племени живые мертвецы, что псы.

Не прошло и минуты, как лес огласил женский вопль.

– Хара, хара, – кричали гуроны.

Рыжая, словно дрессированная тварь, возвращалась к своим хозяевам, волоча за волосы ещё живую женщину.

Она истерично визжала и пыталась вырваться. Подтащив её к гурону, рыжуха опустилась на четвереньки и злобно зашипела. От страха у меня во рту пересохло.

Такого я себе и представить не могла.

Зажмурившись, невольно подобрала под себя ноги. Остальные пленницы и вовсе посерели от ужаса. Они, кажется, даже не дышали, чтобы лишний раз не напоминать о своём существовании.

Склонившись, гурон выдернул жертву из рук умертвия и глумливо засмеялся.

Прижав лицо к согнутым коленям, я заткнула уши, догадываясь, что будет дальше.

Когда-то я пережила всё это. От жалости у меня разрывалось сердце и хотелось плакать.

Всхлипывая, женщина молила о пощаде и звала на помощь. Она истошно кричала и просила не причинять ей боли. Не убивать. Мы слышали каждое её слово… Но что мы могли.

Связанные, как скот. Слабые женщины против двух десятков жестоких воинов. Тварей, питающихся смертельным ужасом и одурманивающей болью.

Ни у кого из нас не было и шанса против них.

Давясь слезами, я повторяла, что не слышу её стонов боли, и громких гортанных непонятных рыков жестоко терзающих её тело мужчин. Они смеялись, наслаждаясь агонией жертвы, медленно вынимая из неё жизнь.

Я не смотрела, не хотела даже знать, что они делают с ней.

В какой-то момент я просто тихонько запела знакомую с детства песенку. Наверное, мой рассудок просто не выдержал: и чем сильнее кричала от боли женщина, тем громче проговаривала я слова песни. Мой слух уловил и другие голоса.

Пленницы подхватили эту незатейливую мелодию, и вторили мне.

Женщина смолкла.

Набравшись смелости, я посмотрела на неё. Она была ещё жива. Её взгляд, устремлённый в небо, был пуст, а посиневшие обескровленные губы тихонько шевелились. Она шептала за нами слова.

Это была её последняя песня.

Зарыдав, я проклинала этих тварей.

Рассвело, когда несчастная, наконец, смолкла.

Оторвавшись от мёртвого тела, гуроны бросили его умертвию, крутившемуся рядышком.