В Точке Безветрия

Я был уволен, финансово не стабилен, прижат к стенке, но я не был сломлен. Я всё еще был лучше всех моих врагов. Я был лучше, правда.

Я закрыл глаза. Я вспомнил это ощущение. Я стоял один в луче света на сцене. Я расточал свет. Я был сам Свет. Сцена была обита черной тканью, равно как и пол, и стены, и кажется, потолок. Мечта студента театрального института, не иначе. Она была черной, я был белым. Она скрадывала пространство, но визуально моя светлая кожа подчеркивала мои жиры, делала их выпуклыми.

Свет от софитов слепил, но это всего лишь полдела: под ним я покрывался потом, как молодой откормленный теленок, которого ведут на убой, и он об этом знает. Любил ли я сцену? О, даааа…!Ненавидел ли себя, когда находился на ней? Конечно! Думал ли я о том, как реагируют на меня зрители, пытался ли поймать их взгляды, ловил ли выражение их глаз? От тут вот промашка, дорогой читатель – я был близорук, и весь первый, да и остальные ряды, расплывались у меня в мутные разноцветные пятна. Единственное, что я мог различать, так это когда нам начинали аплодировать: тогда перед большими пятнами лиц начинали скакать бежевые пятна ладоней, но эти знания мне ничуть не пригодились, потому что аплодисменты легко были слышны и по звуку. Смекаете?

Делал ли я это ради баб? Ну то есть (заноете вы) понятно же все: мужчина средних лет, со значительным жирком в области талии, просиживающий штаны в очередной тупой конторке может пойти играть в театр по вечерам только от безысходности: «Бабы не дають, извольте вертеться».

О! О!О!О, мой дорогой читатель, ах если б было все так просто! Я был страстен. Страсть моя гнездилась во мне глубоко. Глубже печенок. Она зияла во мне черной дырой, она сверкала во мне чешуёй рыбы, блеснувшей в свете луны, она была прекрасна, как поцелуй румяной женщины, подающей тебе к утреннему кофе блины со сгущенкой: моя страсть была всем. Я стоял на сцене в круге света, я собирал любовь. Я собирал любовь, я источал любовь, я был любовью, я держал мир в моих слабых ненакачанных руках. Я любил жизнь, а она меня в ответ. Я забывал про мой нос картошкой и лишние килограммы. Мое сарделечное тело больше было не властно надо мной: я был Кларком Гейблом. Я был совершенством. Я мог все. Весь мир любил меня, а я любил мир. Я был всемогущ, и я знал это. Все женщины мира принадлежали мне, а если даже и не принадлежали, то они еще просто не знали об этом. Словом, я был Актер.