Ты будешь мой

Если вы, конечно, не решите его лечить. Между прочим, вы уже достигли совершеннолетия?

Я моргаю, щурясь от пара, и киваю.

– Мне восемнадцать.

– Отлично, – улыбается распорядитель. – Тогда думайте: подписывать или не стоит. И да – стандартные услуги лекаря обойдутся в полталанна.

Прячу удивлённый взгляд в кружке с настоем. Это меньше, чем стоимость десерта – что же здесь за лекари?

– Давайте я прикажу привести фэйри, обычно это помогает принять решение, – предлагает распорядитель, и до того, как я успеваю отказаться, кладёт руку на камень с загоревшейся руной.

Я вжимаюсь в кресло – про фэйри рассказывают страшные сказки. Они едят таких невинных девочек, как я. Они приносят своих младенцев в жертву. Они больше напоминают зверей – и жестоки, как звери. Так что да, мне страшно. Смотреть на фэйри с безопасного расстояния и жалеть, когда они умирают – одно. Но видеть вблизи…

А вблизи я их не видела никогда. Поэтому, когда фэйри приводят, смотрю, и горячая кружка в моих руках дрожит.

Признаюсь, я ожидала большего. Все говорят, что фэйри уродливы, но ведь от них рождаются красивые полукровки. Удивительно, как так получается? У этого фейри угловатые, даже острые черты, колючие глаза и короткие тёмные волосы. Он худощав и лишь чуть-чуть выше меня, хотя я низкого роста. И весь словно состоит из углов и прямых линий – это странно, не уродливо, нет, но и не красиво.

На нём ошейник с рунами, и я замечаю, что на коже под ним ожоги.

Фэйри вообще весь в синяках и крови, бедняга. И смотрит с ненавистью, пока не утыкается взглядом в меня. Тогда сквозь ненависть просвечивает удивление, но я всё равно вжимаюсь в спинку кресла и снова обнимаю себя руками.

– Не бойтесь, Арин, он уже не кусается, – смеётся распорядитель. – Ошейник не даст ему причинить вред человеку.

Я киваю, и мне становится интересно: драться фэйри выходят тоже в ошейнике?

– Ну что? – разрывает повисшую тишину распорядитель.

 – Подпишете?

Я снова смотрю на фэйри, и мне страшно. Я боюсь его, несмотря на ошейник. И ещё я представляю реакцию мамы и уже собираюсь сказать: «Нет», – когда фэйри снова поднимает на меня глаза. В них злая обречённость, и я понимаю: он уже решил умереть, ещё тогда, на арене, когда отказался драться.

Я всё ещё боюсь, но теперь мне его жаль. Я не смогу его здесь бросить. Не смогу жить, зная, что не попыталась ему помочь.