Волкодав

Тилорн молчал, однако Волкодаву хватило одного взгляда на горе-чародея – тому тоже было очень не по себе. Ворча сквозь зубы, Волкодав поднялся, снова вытащил молот и, повернувшись к мертвецу, начертал в воздухе Знак Грома: шесть остроконечных лепестков, заключённых в круг-колесо.

– Во имя Грозы! – сказал он палачу. – Пошёл вон!

Струя лилового пламени бесшумно упала то ли с дубовых ветвей, то ли с самого неба и обтекла труп. Палач начал корчиться так, словно его вздёргивали на дыбу. Милосердная земля схватила его за ноги и быстро втянула в себя.

Мать-Земля всегда жалеет детей, даже самых негодных.

Волкодав вернулся под дуб и улёгся, безуспешно стараясь поберечь больной бок. Тилорн гладил по голове лежавшую между ними Ниилит, повторяя:

– Не плачь, маленькая… всё хорошо… Не плачь…

Волкодав вспомнил тяжёлый шёлк её волос под своими пальцами… и как она жалась к нему те несколько мгновений, что он нёс её на руках… Нелетучий Мыш посверкивал светящимися зрачками, вися вверх тормашками на деревянной распорке.

Постепенно Ниилит пригрелась, перестала всхлипывать и уснула, свернувшись калачиком.

Перед самым рассветом Волкодава разбудило негромкое, но полное кровожадной ярости шипение Мыша. Волкодав открыл глаза и увидел, что у черты, безмозгло тычась в запретную пустоту, переминалось ещё двое. У одного вместо правого глаза зияла бесформенная дыра, другой пришлец был покрыт копотью и почти гол, если не считать клоков сгоревшей одежды.

Этим хватит немногого. Волкодав не стал ждать, пока Ниилит проснётся и опять испугается, увидав нежить. Он приподнял голову и шёпотом произнёс несколько самых мерзких ругательств, которые знал. Мертвецы тотчас поблекли и растаяли, смешавшись с густым холодным туманом…

Большой Погост – это были уже коренные земли сольвеннов.

Когда-то здесь стояла самая обычная деревня-весь, в которой, как и во всякой веси, жил один-единственный род. На широкой поляне в лесу высился большой общинный дом, окружённый домиками поменьше, а в домиках обитали женщины и мужчины, называвшие себя Соловьями.

Местное предание гласило, что в самом начале времён прародительница племени заслушалась соловьиного щёкота и отдала свою любовь прекрасному юноше, которым обернулся неказистый с виду певец. Другие соловьи запомнили и выучили песню, спетую им для любимой, и по весне она до сих пор оглашала благоухающие черёмухой леса.