Безлунные ночи

О боги! Да будь Янаги миллионы раз права, будь на её стороне бусидо, сам Император, Мутеки-но-Тайо с тремя его самураями и все боги разом, мятежникам плевать! Она подняла руку на одного из них. Суд Императора встал бы на её сторону, но ведь можно обойтись и без суда!.. Янаги пожалела, что к ней не подослали убийцу в тёмных одеждах, чтобы он тихо перерезал горло и ушёл.

А теперь дома её детства, дома её юности нет. Нет дома, где мать родила её на свет Тенгоку-но-Тайо и где она её покинула. Нет дома её отца, в котором каждая перегородка, каждый татами и каждое перекрытие несло отпечаток его руки.

Сгорели его доспехи, которыми он так гордился – ведь есть на них шрамы и зазубрины, ведь кричат они о былых победах и о том, что простой северянин Ганкона Оку своей кровью заработал право быть самураем самого Императора. Сгорело всё, что связывало её, Янаги, с отцом, с самым важным катайханэ в её жизни. И не осталось от отца ничего на земле.

Ибо сам он, не вынесший позора, лежит вместе с матерью горстью костей и пепла.

По лицу Янаги текли злые слёзы. Теперь она не чувствовала себя уставшей. Она чувствовала лишь… опустошённость. Так, наверное, чувствует себя утопающей за секунду до того, как последний воздух в лёгких сменится водой. От отца не осталось ничего. Всё забрали, всё отняли, всё сожгли – и пепел по ветру, так, что даже боги не соберут воедино. И ради чего? Ради мести за какой-то… мешок дерьма? Ради того, чтобы ущипнуть побольнее? Чтобы сказать всем – глядите, теперь законы Императора стоят дешевле придорожной пыли, а бусидо и того меньше? Чтобы оставить от всего, на чём стоит Тенгоку – власть Императора, связь с предками, справедливость и честь – такой же пепел?.

.

Янаги плакала и плакала, как дитя, как не позволяла себе с раннего детства. Только сейчас, когда ничего не осталось, она поняла, что потеряла отца. Он не ушёл в мир предков, не следит за дочерью через свои доспехи и через построенный им дом. Его больше нет. Нет – и это знание свалилось на плечи Янаги тяжестью всей Тенгоку.

Нет – и это звучит мучительно, как все гонги столицы, как плач матерей по убитым сыновьям, как вой Макото по Джито. Как тихие всхлипы красноволосого бога, оплакивающего отнятую у него божественность и убитое солнце, без которого луна не имеет смысла.

Кто-то опустился рядом с ней на колени, обнял её, уткнул голову себе в шею. Янаги вцепилась в плечи и голову утешителя, и нащупала топорщащиеся волосы. Тенгоку-но-Цуки вздохнул и пригладил её перья.