Когда ты станешь моей. Книга 2

–Зря ты осталась, – в упор смотрю на Анфиску, – за это время ты могла услышать то, что не предназначено для твоих ушей.

Марат скалится, доставая ствол.

–Мы ее здесь? Или как?

–Убери, бл*, ковер же запачкает.

Мартынова давится слезами и, подавшись вперед, падает на колени у кресла, в котором я сижу.

–Я ничего не знаю, ничего не слышала, не видела. Я клянусь.

Слышишь. Я правда ничего не знаю…

–А я в этом не уверен. Марат, вот ты ей веришь?

– Не очень, – трет рукояткой ТТ подбородок.

– Вот и я.

– Саша, я же, я же… – она озирается по сторонам, воет в свои ладони, после чего резко наклоняется, загаживая пол. Ее выворачивает на паркет, снова и снова.

– Да уберите уже ее отсюда. Глеб!

– Будет сделано.

– И далеко не отпускай, наверху заприте. Не уверен, что эта дура не взболтнет где-нибудь лишнего.

Лукьянов выходит из гостиной, и я иду за ним следом. Обогнув лестницу, попадаем в бильярдную.

– Не думал, что ты дашь ей развод, – достает кий.

– А что, мне ее в доме запереть?

–Ну… – смотрит наверх, – Мартынову…

– Не сравнивай. – Почему не сказал, что эта тут в качестве мебели?

– Думаешь Маринка бы поверила? Я себе сам уже не верю. К чему обострять и делать из неё дуру. Что с ментами?

– Все ровно.

– Всех взяли?

–Всех.

– Хорошо. Значит, будем действовать. Я хочу сделать это в Аккордовском доме, символично получится.

– Эстет херов.

– Сколько у нас Ломовских жизнеспособных осталось, из тех, кого взяли?

– Пять.

– Шума нет? А то такая волна самоубийств…

– Нормально, я приплатил кому надо.

– Хорошо. Я тут думал про местный нефтеперерабатывающий завод, Ломов был у них в доле, а мы чем хуже? Да и перспектив там столько…

–Что предлагаешь?

– Есть одна идея, если получится, нам понадобится юрист и платежеспособный гарант, будут нужны инвестиции.

Марина.

Смотрю на засыпающий город через запотевшее стекло машины, вытирая слезы. Как он мог? Все еще не верю в то, что видела. А ведь он даже не пытался оправдаться, сделать хоть что-то… он просто стоял и смотрел.

В Москве еще с неделю не могу заставить себя выйти из дома. Постоянно плачу, жалею себя и одновременно ненавижу за эту слабость, ничтожность. Я должна научиться жить дальше, как бы плохо и горько мне ни было.