Законы безумия – 2. Искушение

Моя Умка думает, что я приеду недели через две. Переписывается сегодня со мной весь день, и как раз сейчас едет на свои занятия по актерскому мастерству. Развлекает себя, одуванчик.

– Ты уходишь?

– Пока нет, часа через два поеду.

– Все бежишь, бежишь.

– Не обижайся.

– Да я все понимаю. К Герде?

Киваю, мама улыбается.

– А теперь, – усаживается на диван, кладя руки себе на колени, – все рассказывай. Как ты? Я так переживала, когда позвонила, а ты в лазарете этом оказался. Думала, с ума сойду.

– Все хорошо, обычная простуда…

– Не ври. Сейчас-то хоть не ври!

– Мам Марин, зачем мне врать? Ты все преувеличиваешь. Это обычная часть, где мы весь год мели плац, ничего страшного и криминального.

Ма все еще не верит. Вздыхает, словно упрекает во вранье, но потом меняется в лице. Расцветает. Улыбается. Я так рад ее видеть. Она самая лучшая.

– Что делать собираешься?

– Не знаю, недельку приду в себя, а потом доки буду в универ подавать, к Иванычу схожу. Надеюсь, он меня не пошлет, и по работе надо что-то думать.

– Какой ты стал… взрослый.

– Не реви, – обнимаю, – чего ты плачешь-то?

– До сих пор не верю, что больше не придется сидеть в ожидании твоих звонков.

– Мама…

– Ладно, не обращай внимания, беги, а то опоздаешь, – смотрит на часы, поглаживая мое плечо. – Я надеюсь, ночевать домой?

– Как получится, – целую в щеку.

– Богдан…

– С ребятами встретиться еще хотел. Все, мамулечек, я ушел.

Прихватив кожанку, выхожу во двор. Минут через сорок уже трусь у Гериной шараги. Останавливаюсь недалеко от крыльца, прикуриваю. Вокруг переизбыток мажоров на пиз*атых тачках. Неплохо.

Делаю очередную затяжку, слыша знакомый голосок.

Гера спускается по ступенькам с какой-то девахой и доходяжным пареньком. Тот скачет вокруг нее, как зомби. Хочу затушить сигарету, но одергиваю себя. Наблюдаю дальше.

Гера смеется, что-то шепча своей подруженции, а потом оборачивается в мою сторону.

Гольштейн поджимает губы, а потом вовсе накрывает их ладонями.

– Богдан, – орет как ненормальная, сбегая по лесенкам, – мой Богдан, – обхватывает шею, закидывая на меня ноги, скрещивая их за спиной, – почему? – утыкается носом в мою шею, плачет.

Выкидываю этот идиотский окурок, сжимая ее уже обеими руками. Такая хрупкая, красивая. Моя.