В капкане у зверя

Она не помнила, чтобы когда-либо испытывала подобные эмоции. Аня боялась насилия и презирала людей, которые до него опускались. А в результате сама ударила его. Пятна засохшей крови на воротнике когда-то идеально белой рубашки заставляли ее испытывать жгучее чувство стыда. Жар прилил к щекам, и Аня прокляла собственную неспособность скрывать чувства. Она хотела забыть о том, что случилось в заброшенной деревне. Но попытки одержать верх над разумом оказались такими же жалкими, как и она сама. Никто после Виктора не целовал ее – никто даже не предпринимал попыток это сделать.

Аня смирилась с мыслью, что непривлекательна для мужчин. Может ее предназначение вовсе не в создании семьи, а в чем-то другом? Она с завистью смотрела на обнимающиеся парочки и делала вид, что ей все равно. Погрузившись в работу, Аня переставала чувствовать себя одинокой и никому не нужной. Но появление Давида разрушило иллюзию, которую она создала. Он целовал ее так, что сердце разрывалось на части. Аня не понимала, зачем он это сделал. Хотел напугать? Или пытался выместить на ней свой гнев? А может, это был своеобразный способ наказания за то, что пришла туда, куда «не следовало»? Аня терялась в догадках. Несмотря на отвращение, которое испытывала к нему, в душе теплилась надежда: он поцеловал, потому что она ему понравилась. И если бы она его не остановила, неизвестно, чем все это кончилось. Все получилось случайно… Она пыталась сопротивляться, пыталась убедить себя, что его прикосновения ей противны. Но от того, как он прижимал ее к себе, как мучил ее губы, между ног становилось влажно. В его поцелуе было все: и страсть, и грубость, и опаляющий жар. Когда язык ритмично врывался в ее рот, Ане казалось, что он входит в нее горячим членом, заставляя кричать от растягивающей боли и желания большего. Она с готовностью раздвинула колени, ища ладонями опору на комоде. И если бы в тот момент ей не попалась плошка, приспособленная под кисточки, скорее всего она позволила бы ему все. Она собрала последние силы и ударила его. Когда он отстранился, сердце перестало стучать. Как будто его вырвали. Аня никогда не ощущала подобной пытки. Во взгляде Давида мелькнуло что-то необъяснимое – как будто своим поступком она предала его, причинила не физическую боль, а более глубокую, душевную.

Аня прижала к груди сумку с собранными в спешке принадлежностями и папку с рисунками, чувствуя, как в животе болезненно пульсирует сдерживаемое возбуждение.