Девушка пела в церковном хоре

– А паруса вы забыли? Господин сочинитель…

А, со мной уже разговаривают – я точно победил.

– Господин сочинитель, вы на новых кораблях эскадры видели такие реи и снасти, как у «Донского»? А я скажу почему. Потому что – дословно – «для увеличения автономности» корабль хранит, изволите ли видеть, полную фрегатскую парусность, и идея была – опять цитирую – что «прибегали бы к углю лишь в случае крайней необходимости». Вы на паруснике, господин Немоляев. А лет ему уже двадцать пять. А срок его службы был – двадцать.

– Ну мы же – Брандвахта…

– Простите? – удивился я.

– Вы знаете нашего адмирала? – тихо объяснил мне подобревший Кнюпфер. – У Рожественского для каждого корабля есть кличка. «Сисой» у него – Инвалид, «Светлана» – Горничная. А мы – Брандвахта. Это то есть такой корабль, что годится только на караульную службу в гавани. И наше место в кильватере, если вы заметили – последнее.

Тут из левого угла раздалось тихое «видите ли, как…».

И все смолкли разом.

– Господин Немоляев, – продолжал звучать в этой тишине голос Лебедева, – думаю, с вами сегодня пытались поступить как-то сурово.

А вы наш гость, и кто-то чуть о том не забыл. Но раз уж вы выдержали это испытание сами, мое вмешательство было не нужно. А бронированный крейсер первого ранга «Дмитрий Донской» – боевой корабль эскадры. Вот так.

Я быстро окинул взглядом все лица, ища знакомые усмешки в усах. И не обнаружил ни одной.

И подумал: кем нужно быть для того, чтобы тебя вот так слушали?

А вот теперь уже просто нужно было выпить, к примеру, водки.

– Несу, не сомневайтесь, – сказал всей компании незнакомый мне лейтенант, приближаясь к растопыренной трубе граммофона с пачкой пластинок в руке. – Свинство, мадам и господа, на «Аскольде», помнится, у нас один лейтенант был с виолончелью – вообразите. Да и сейчас на эскадре есть певцы, а адмирал на «Суворове» без духового оркестра за стол не садится…

Предупредительный кашель раздается откуда-то из командирского угла.

– А тут – некому потрогать пианино за клавиши, стоит и пропадает, только лишь граммофон.

Но недовольные смолкли, когда из медного цветка трубы – и из далеких мест и времен – донесся перелив звуков.

Рузская с любопытством склонила голову, блеснув жемчужными серьгами, потом соприкоснулась плечом с Блохиным, что-то ему рассказывая. Лебедев замер, дым его сигары шел вверх тонкой неподвижной струей. А потом вдруг все опять заговорили одновременно.