Пиратская копия

– И что? Работать-то сюжет все равно надо… Раз она здесь.

– Черт. Что за хрень?! Меня это не заводит совершенно.

– Ну давайте хотя бы не все сразу. Вариант «лайт». Жалко же дуру.

Тринни с надеждой подняла взгляд. Если они нормальные, может, удастся выкрутиться из этого ада?

– Отпустите меня… – всхлипнула она.

Разбитая губа припухла и мешала говорить.

– Как же мы тебя отпустим… – с той же искусственной ухмылкой проговорил… который? Первый, второй, третий? Сквозь слезы не видно. Впрочем, какая разница! – без развлечения!

Он рывком поднял ее и пихнул на капот ближайшего автомобиля.

 Холод металла ожег голую спину, ноги свесились вниз. Тринни отчаянно дернулась в попытке скатиться и сбежать, но ее моментально толкнули обратно. Распластали, растянув в стороны руки и ноги. И замерли, плотоядно разглядывая распятое тело.

Бороться бесполезно. Что она могла сделать против троих?..

Стыд, унижение – не самое страшное. Куда хуже было ощущение полного бессилия…  Ее скомкали, как бумажную куклу, бросили на этот капот… И, кажется, сломали.

Она не шевелилась. Перестала сопротивляться и умолять. Лишь отвернула голову.

– Хороша… – хрипло выдохнул Билл. – Я первый.

Твердокаменная плоть, невообразимо огромная, вонзилась между ног, почти разрывая нежную плоть. И яростно задвигалась. Тринни закричала от боли.

Развлечение началось.

Сальные комментарии, непристойности, хриплые похотливые шепотки… Потные, подрагивающие от возбуждения руки, много рук, сотни, тысячи… Они щипали, мяли, крутили ее во все стороны… Мокрые губы, мерзкие влажные языки.

Чужое тяжелое дыхание на коже, чужая плоть, насильно вколачивающаяся внутрь… Первого сменил второй. Потом третий. Она уже не соображала.

Болело всё. Само ее тело превратилось в боль.  Горел низ живота, кололо ребро, пылала огнем внутренняя сторона бедер, грудь ныла от укусов и щипков, саднила разбитая губа.

Иногда боль слабела: темнело в глазах, голоса отдалялись. И когда Тринни начинало казаться, что она вот-вот отключится, насильники притормаживали, потом останавливались, шлепали по щекам.

Она выплывала обратно, на жуткую парковку, на нагревшийся под ее истерзанным телом капот. И боль возвращалась, да такая, что невозможно справиться, она до краев заполняла Тринни, она была больше, чем Тринни, Тринни вообще уже не было – только она, боль. С металлическим привкусом, с запахом чужой потной кожи…

Тринни больше не кричала, не умоляла, не рыдала… Слезы текли из глаз словно сами собой.