Пока летит апельсин

Он слыхал, что даже у них, в Тульской губернии, мужики земли аж тридцать десятин покупают у графа в рассрочку, и надобно только на первый взнос накопить; и будто другой граф вообще крестьянам своим вольную дать хочет. Однако, несмотря на все его трудолюбие, излишек заработать никак не выходило, хотя трудился он без устали, не покладая рук. За клочок земли готов он был пожертвовать чем угодно, но все было без толку.

Так же устало за ним брела, еле переставляя ноги, с громким чавканьем вытягивая копыта из черной жирной грязи, старая караковая гривастая кобыла Планида, которую он ласково называл Планидушка.

В воздухе было сыро. После обеда зарядил дождь, и едва подвысохшая за вчерашний день дорога вновь размокла. Трава-мурава, в сухую погоду цепко держащая своими трескучими корнями серую землю по краю дороги, от дождевой воды раскисла, и Планида, как ни пыталась ставить ноги на твердое, через раз съезжала бурым копытом назад в глубокую грязь, срезав очередной кривой слой верхнего слоя травы с блестящим пластом земли, оставляя позади себя черные запятые, которые быстро наполнялись мутной белесой дождевою водой.

Вода эта блестела и на дороге впереди, словно мокрые стальные рельсы в прорезанной в такую же мокрую погоду острыми тележными колесами колее.

Кажется, из-за этой висящей в воздухе влаги сумерки приближались еще быстрее. С утра, однако, казалось, что распогодилось, прохладная утренняя зарница ненадолго пересилила, разогнала над горизонтом висевшие с ночи рыхлые тучи, и на чистом умытом розовом небе показалось молодое солнце.

Увидев это спозаранку, выскочивший из избы по утренней нужде, Игнат быстро засобирался на покос. Тихо, чтобы не разбудить сопящих, спящих вповалку на еще не остывшей за ночь печи детей, чьи чумазые пятки торчали из-под старой ватной тряпицы, он надел холщовую рубаху, туго подпоясался кушаком. Аккуратно намотал лапти, плотно перевязал бечевой по щиколотке, чтобы не слетели, не порвались от острой осоки на покосе.

Завернул в полотенце краюху хлеба, что вчера испекла в печи крепко храпящая сейчас бабка, звонкую круглую луковицу и черную сморщенную пареную репу, засунул все это за кушак, напялил белый выцветший картуз от солнца и, тихо скрипнув дверными петлями, вышел на двор. Казалось, день должен был задаться покосным. Капли росы, а быть может, ночного дождя обсыхали и собирались на траве в крупный бисер, готовясь к обеду исчезнуть совсем под зенитным солнцем.