Кочевники поневоле

Аббат Дюпре, до сих пор лениво позёвывавший от рутинной скуки, взбодрился, стал глядеть веселее и властно покрикивать на солдат, чтоб не мешкали.

Франсуа, всё так же скрестив на груди руки, равнодушно смотрел на переливающуюся чёрным, рыжим, серебристым и голубоватым пушнину.

– Снежный волк, ледяная росомаха, лазурный барсук, крапчатый горностай, – расхваливал шкуры февральский купец, растягивая их руками, поглаживая и взъерошивая мех.

– За росомаху на выбор мешок зерна, комплект фарфоровой посуды или две упаковки с пилюлями, – строго объявил аббат Дюпре.

 – За волка полмешка зерна, полкомплекта посуды или одну упаковку.

– Побойся своего бога, священник, – высокий статный февралит шагнул вперёд. – Пять лет назад за росомаху ты давал четыре мешка пшеницы. Год назад – два с половиной. В прошлый раз – два. Ты, видно, хочешь, чтобы люди зимы перемёрли с голоду или загнулись от цинги? Пользуешься тем, что ты единственный покупатель? А как же твой бог, а, святоша? Который велел возлюбить ближнего своего.

– Господь говорит со мной устами избранных своих сыновей, – проговорил Аббат Дюпре безразлично. – Не я назначаю стартовую цену – её спускают мне из летних месяцев. Я лишь покорный слуга избранных и орудие в их руках, а значит, в руках Божьих.

– Я в этом не сомневался, – февралит усмехнулся презрительно. – Слуга избранных, говоришь? Ты попросту чёрная тряпичная кукла. Вы все куклы, штафирки, которыми вертят, как пожелают.

Я бы не стал жить, окажись на твоём месте – не стал бы потому, что так жить постыдно. Я бы…

– Довольно! – аббат Дюпре вскинул руку. – Ты либо принимаешь мою цену, либо я данной мне властью прекращаю торги.

– Дрянь, – сказал февралит брезгливо. – Какая же всё-таки дрянь. Да не ты, не переживай, слуга божий, ты всего лишь мелкая сошка, никто, говорящий ценник. Так же, как этот вот служака, – февралит кивнул на Франсуа. – Тебе велят снижать цены – ты снижаешь, ему стрелять и резать – он стреляет и режет.

Ладно, торговаться, как я понимаю, бессмысленно?

– Верно понимаешь, – Дюпре кивнул. – Цены на пушнину твёрдые.

– Разгружайте, – обернувшись к волокушам, крикнул своим февралит. – Пускай подавятся.

С этого момента торги пошли быстрее. Волокуши одну за другой подтаскивали, угрюмо разгружали, не считая, сваливали на них выменянный товар, разворачивали и угоняли прочь.