Кочевники поневоле

Ты как считаешь, почему?

– Нашёл пастора, – Железный Мартин пожал плечами. – Откуда мне знать. Да и какая разница, почему и как?

– Мне кажется, есть разница. Я думаю, что Господь… – Курт замолчал.

– Ну, продолжай. Что Господь?

– Я думаю, он ошибся.

Мартин крякнул.

– Когда и если вернёмся, – сказал он, – я попрошу пастора Клюге тобой заняться. Ему и расскажешь об этом. А мне не стоит, парень.

Остаток дня прошёл мучительно. Слова Снежаны «они создали учение о боге и двенадцати месяцах. Слепили вместе Ветхий и Новый Заветы, перекроили их, переврали и приспособили под себя» не шли из головы.

И не шла из головы она сама. Длинные светло-русые волосы, ямочки на щеках, тугое шелковистое тело, высокая грудь. И ещё сбитое дыхание, запрокинутое лицо, обнимающие его руки, распахнутые, сжимающие его бёдра ноги. К вечеру Курт уже не верил, что всё это было на самом деле, а не пригрезилось, как бывало, когда в его сон являлась Бланка из раннего сентября.

Он промучился, не сомкнув глаз, всю ночь.

К утру провалился, наконец, в сон, но не проспал, наверное, и часа – очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс за плечо.

– Вставай уже, парень, – монотонно бубнили над ухом. – Там тебя спрашивают.

– Кто спрашивает? – Курт рывком поднялся, опёршись на руки, сел. В глазах мутилось, тощее усатое лицо Фрица Коха расплывалось в душной темноте шатра, смазывалось, щерилось, будто морда раздавленной крысы. – Кто меня спрашивает? – повторил Курт и почувствовал, как сердце вдруг, словно приготовившись к прыжку с места, замерло.

А потом, оттолкнувшись от рёбер, с маху бросило себя на грудину.

– Девица спрашивает, – забормотал Кох. – Здоровенная такая, белобрысая, злющая как…

Курт недослушал, поэтому остался в неведении, как именно злюща Снежана. Оттолкнув Коха, он вскочил и ринулся на выход. Девушка ждала его у огораживающей шатёр изгороди из натянутых на колья верёвок. Посмотрела Курту в лицо и немедленно отвела взгляд.

Он шёл к ней, оскальзываясь на снегу, и не знал, как удаётся сохранить равновесие, потому что сердце наносило гулкие увесистые удары изнутри и норовило сбить с ног, а сами ноги не слушались, подламывались в коленях и не желали держать.

Он брёл с опущенной головой и добирался до изгороди долго, очень долго, а когда, наконец, добрался, вцепился в ближайший вбитый в землю кол, чтобы не свалиться, и поднял взгляд.

С минуту они молча смотрели друг другу в глаза, не двигаясь, не мигая и, наверное, не дыша.