Книга скорпиона

И сказал Господь Моисею: сделай себе змея и выставь его на знамя, и всякий ужаленный, взглянув на него, останется жив. И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив». (Числ 21:6-9)]. И потемневший от времени змей, и старое дерево были неказисты и убоги, и Маркус часто повторял, что велит срубить уродину, вместе с сидящим на ней червяком, когда Метатель получит должность прокуратора или префекта провинции. Сам Маркус с недавних пор ходил в префектах городской стражи и уже успел прославиться, круто расправившись с пойманными кинжальщиками[14 - Сикарии (лат.

sicarii – кинжальщики), иудейские повстанцы, стремящиеся добиться независимости своей страны. Название их пошло от латинского слова «sica» – кинжал.]. Их заставили драться на арене, на виду у нескольких тысяч согнанных на трибуны зрителей деревянными мечами против железа сотни романских солдат. Тогда погибло много людей. Маркус лично участвовал в резне. Город запомнил нового префекта стражи и дал ему кличку Кровник. Нынешний прокуратор Гратус был стар и почти не выходил из своих покоев – боялся заговора, а его помощники были заняты воровством да сведением счётов, так что Маркусу никто не мешал. Но где-то там, на севере жил мальчик, обречённый быть богом и Маркус должен был найти его, чтобы познать себя…

Арьйи вошла, как всегда, почти бесшумно. В руках – большой поднос: хлеб и кувшин с молоком.

– Кровник, я принесла поесть.

Лицо Маркуса дёрнулось.

– Не называй меня так.

– Как хочешь.

Она поставила поднос на круглый тёмный столик рядом с ложем.

– Ешь.

– Я не хочу.

Она встревожено посмотрела на него:

– Ты обиделся? Забудь.

Её прохладная рука легла на его плечо:

– Маркус…

– Свидимся, Арьйи. Мне пора.

Он застегнул пряжку тяжёлого легионерского пояса с гладиусом, взял в руки плащ и ушёл.

Арьйи села на ложе и задумалась. Маркус в последнее время был сам не свой, твердил что-то непонятное. И эти слова, брошенные как игральные кости: «Боль, поделённая на двоих становится любовью»; даже не сами слова, а то выражение лица, с которым Маркус их произнёс.

Тогда он был похож на мертвеца.

– Менглу, а если воин вынет меч из ножен, он не может вложить его обратно, не обагрив его кровью?

– Нет, Иешуа, не может.

– А если крови нет.

– Тогда он должен обагрить его своей кровью.

– Но это же больно.

– Боль – это способ забыть то, чего нельзя помнить.