– Верь мне

Традиции, которые проедают до мозга костей, лица, запомнившиеся на всю жизнь, и движения, приследующие людей в виде привычек, остаются лишь в памяти. “Если Ребекка и умерла десять лет назад, то Симон зря её ищет, а если жива, то он вряд ли её найдёт”, – думала она, побоявшись произносить это вслух.

– Как вам наш арманьяк? – спросил Арне с улыбкой.

– Отличный, – ответила Анна, посмеиваясь, – жаль, что Элиза не попробовала.

– Вы не пробовали? – удивлённо спросил Симон. – Почему?

– У меня аллергия на алкоголь, – покашляла.

 – Как– то раз в детстве мой отец дал мне выпить вина, но оно тут же вернулось ему в бокал.

– Забавно, – ответил он. – Мои родители всю жизнь производят арманьяк, а я тоже ненавижу алкоголь и в жизни пробовал его лишь раз, но сразу же выплёвывал, – улыбнулся.

Мы проходили разные здания, чуть подсвеченные в темноте, начиная от каменной церкви и заканчивая двумя подъёмными мостами, на которых молча разошлись. Моментами Арне рассказывал что-то о пробегающих перед нашими глазами зданиях, а мы глупо кивали или делали выражения лица, говорящие о том, что мы будто бы удивлены, пока Симон в раздумиях, чуть огорчённый шёркал дорогущими туфлями.

– Ещё увидимся! – уверенно крикнул Арне в конце, ускакивая от нас по карлигенским дорожкам.

«Я потерял всё»

Отец становился одной из тех тем, о которой умалчивают, и ходила я в больницу только потому, что хотела хоть глазком посмотреть на Вильгельма – моего нового друга.

Когда мы только начинали общаться, то обходились простым «кивком» головой, а затем стали пожимать друг другу руки, как вдруг заметили, что нам хватало взгляда, чтобы сказать: «Привет, я рад тебя видеть!». В один момент это стало отдельной традицией: мы закрывали на секунду оба глаза, даже если один из нас стоял через десять метров от другого, и обходились без слов – молча разговаривали.

Мне хотелось понимать его маму, ненавидевшую меня за моё присутствие в жизни Вильгельма.

Куча оправданий в моей голове пролетало, когда я спрашивала её о том, в какую палату в очередной раз перевели моего друга с синими ногами, но та отнекивалась и говорила, что ничего у нас с ним не получится. И каждый раз мне приходилось наперекор матери Вильгельма искать его самой – я находила:

– Винни! – кричала я, забегая в одну из палат, в которой лежали «чересчур» больные дети, – Ты чего тут? – и тогда я не понимала, что он делает в таких местах.